Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных



Дымчатое облако,
Пепельный пёс,
Пред закрытыми глазами
Омут грёз...





URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
12:24 

Незабудки

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Чашка с отколотой ручкой,
Ободранный клетчатый плед,
Не тепло, но хотя бы уютней
И можно забыть о торговце метом
В соседнем переулке,
Вечном запахе жареной утки
Из забегаловки на углу
(Едва ли это и вправду утка,
Но приятнее думать именно так),
Приятнее - представлять лазурные незабудки,
Не виденные никогда, но отчего-то навязчиво
Лезущие на ум,
Забыть о грязных задворках,
Которые приходится называть домом
Который уж год,
И злобной собаке-стороже за поворотом.
Сосредоточиться на коллекции битых кружек,
Любовно собранной за проведённое на улице время,
(Во всяком случае, это лучше торговли метом,
Хоть и не приносит ничего, кроме острых осколков
И столь же колкой необъяснимой нежности)
Ощутить нежно-чарующий запах лета и кофе,
Въевшийся в стекло и фарфор,
А если приглядеться и прислушаться -
Можно собрать по кускам историю каждой кружки:
Вот этой, без ручки, вон той, с крестом,
С мордашкой и кошачьим хвостом,
Щербатой лилово-бордовой,
С витиеватой надписью "Con Amore",
Переведённой знакомым любителем латыни
В триста раз драном свитере синем.
Знать бы, откуда он взялся в дальнем проулке,
Зная три языка и без левой руки,
Без еды и питья (как все здесь, пожалуй),
Но зато - с мятой тетрадью стихов и погрызенным карандашом.

Люди - как кружки,
Их тоже можно услышать,
Что рассказать, есть у каждого,
У кого - на латыни,
У кого и вовсе не раскрывая рта,
Бывает, достаточно лишь заглянуть в глаза,
Главное - иметь желание.
На этой мысли надо подниматься,
Уж слишком явственно пахнет кофе,
Должно быть, кофейня открылась заранее
(А разве сегодня не воскресенье?
А мусор вывозили не рано,
Странно)
Разлепить веки, размотать дырявый плед,
Вынырнуть - и провалиться не в привычный
Холодно-голодный мир,
Шитый тонкими нитками жизни,
А в незабудки лазурные.
Ну, так кажется на первый взгляд,
Потому что глаза напротив
Знакомы до боли, до слёз и до колик
И, ещё до первых слов,
Ещё не слыша самый чудесный голос,
Чувствовать, как становится неизъяснимо хорошо,
Так, что зачем дышать, когда тонешь в аромате кофе,
В этом чужом-родном воздухе,
В бесконечной лазури утренней.
А ещё - протягивают кружку:
Ты ведь любишь? Я ведь знаю.
Идём домой? - Пожалуй…

Какой рассудок?
Это ведь - незабудки,
Сотые сутки видеть во сне
И наконец, открыв глаза,
Увидеть их же в реальности.
Счастье - есть.

@темы: стих

21:31 

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Разве страшно быть вдохновением?
А внезапно им быть перестать,
Встретить вместо горящих восхищением глаз
Пустой и плоский топаз, без грамма интереса?
Застать с утра не бурную деятельность,
Не вымазанное в угле или пастели создание,
Променявшее тёплую постель на мольберт и кисти,
Вновь чуть свет вдохновившись,
Не это, лишь дым сигаретный и холод с балкона,
Ползущий по полу,
Стылым оловом душу сковывающий,
Леденящий высунутые наружу пятки
И отчего-то смахивающий на знак свыше,
Наводящий на мысли об одиноких ночах
На чердаках и крышах,
Без подтекста, просто там тише,
Там лучше слышно истину,
Что всегда висит в воздухе, заглушённая
Массой людей, вихрем чужих переживаний, идей,
Пустых домыслов, обид и надуманных горестей.
Если всё это отбросить, своё и чужое,
Ступить на крышу, представить море,
То можно услышать ответы на всё и более
Едва уловимым звоном в застывшем воздухе
Ночного города.
То было давно:
Став вдохновением, обретя вдруг всё и сразу,
Словно вдохнув особого животворного газа,
Впустив в свою жизнь полотна и краски,
Искрящие топазы, беспорядок и счастливый хаос,
Перестать нуждаться в тишине,
Научиться видеть искры глаз даже в полной темноте
И слышать истину.
Увы, не всё так просто:
Приступы накатывают до сих пор,
И страшно может стать ни с того ни с сего,
Да так, что слёзы из глаз и паника,
Дрожат руки, от раздавшегося из-за спины голоса
Захватывает дух,
Звук дробится на ноты и такты,
С запозданием где-то в сознании собирается паззлом в слова:
«Как ты? Покажи-как глазки,
Что за ерунда снова думается?
Знаю, что она сама. Ну же, иди сюда»
Топазы сияют. Это не произносится вслух,
Но они транслируют в пространство кристально ясно
Одну-единственную мысль: сиять можно бесконечно,
И именно этим они собираются заниматься ближайшую вечность,
Дабы высветить прочь пустой страх и ужас из любителей крыш
И предложить им любить
Кое-что получше.

@темы: стих

00:53 

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Резким движением
Тонкие линии,
Разом, уверенно,
Пальцы в грифеле.
Остро наточенный кончик
Крошится,
Боже,
Как завораживает,
К месту примораживает,
Взгляда не оторвать даже -
Лишь бы видеть,
Как на чистом листе бумаги,
На белом флаге,
Вчера выброшенным вдохновением,
Сегодня, вдох за вдохом,
Расцветает шедевр.

@темы: стих

16:11 

Смерти нет, есть только ветер... (с)
В темной комнате бьются стёкла,
По ветру слёзы, на рамах копоть,
Тополь обугленной куклой под окнами
Гнётся.
В темной комнате звон и грохот,
Сегодня не встанет
Солнце.

На лестнице топот сотен ног,
Бежать нельзя, но стоять - тем более,
Густым и мутным страхом веет из всех углов,
Как будто какой-то придуманный Бог
Сделал заказ на сеанс кошмаров,
А теперь сидит и наслаждается.
Только не бывает таких богов -
Мы все ужасы представили сами

Запрос: «думать»
Пауза.
Ответ: «отказ»
Вылетела система на раз.
Экстренная ситуация -
Вой сирен в мозгу
И капитуляция.

Темнота не пугает, зато от свечей в руках особо одаренных товарищей
Тени на стенах пляшут и скачут, и ахают женщины, плачут дети,
Силуэты на стенах - пугало бедных, там вам и призрак, и йети
Попробуй пройди,
Когда позади - пламя дышит в спину,
А впереди - ещё половина пути.

Кроме того:
Стекла всё так же летят из окон,
Снаружи всё так же гремит сухой гром,
А наверху полыхает трескучим огнём
Дом.

Дым стоит столбом и креном,
Клубится по лестницам, лижет стены,
Людям деваться некуда:
Выход горит,
Света нет,
Смешнее всего - те самые одаренные со свечками
Учитывая ситуацию в целом, очень комично
И символично.

Паника-паника-стоп.
Замер посреди лестницы шумный галоп,
Дальше некуда,
Дальше - следующий пламенеющий очаг тепла и света.

Запрос: «что делать?»
Ответа нет.

Дальше двигаться - себе во вред,
Паника-истерика -
Устали. Кто-то сел на парапет,
Кто-то от вечных диет и вытрепанных нервов
По стенке съехал в обморок,
От забот в себя закрывшись на замок.
Кто-то обнаружил табурет под лестницей,
Остальные плавно на пол приземлились
И расслабились по мере сил.

За единственным глухим окном
Полыхнула молния,
Громыхнуло,
И снова стихло всё кругом.

Бездействие сменила активность -
Люди заговорили.
Пусть и видя друг друга далеко не впервые -
Один дом, ну ещё бы -
Но.
Они не говорили друг с другом
О саже и меле жизни,
Не пели песни чужим детям,
Не делились сокровенным
Как теперь.

Ясное дело, были и те, кто плакал,
Кому было страшно и плохо,
Но главное - спал накал всеобщей паники
До нуля буквально.
Кого нужно - успокаивали,
Обнимали и баюкали,
Пели колыбельные не только детям -
Всем без исключения,
Найденный баланс - самое ценное, что у них было
Надёжно берегли.

Необъяснимо вылетело стекло в том самом крохотном
Глухом окошке:
То ли с улицы чем-то запустили,
То ли потолки так сильно давили,
То ли просто не выдержали рамы гнилые -
Неважно: время пришло,
И вылетело окно, осыпав осколками склонённые головы.
Людям казалось, что они сидят взаперти часы,
Хотя прошло, определённо, не более четверти часа.
Воздух хлынул в пробитую дыру,
Сразу стало ясно, как же внутри на самом деле было дымно.
На контрасте все закашлялись
И не сразу поняли
Кое-чего.

Кроме ветра, задувшего последний свечной огарок,
Они получили ещё один подарок,
Всего лишь звук, который решал всё.
Лёгкий шорох, прокатившийся по листьям в начале
Сменился уверенным мерным стуком по асфальту,
Словно вместо сопрано под звуки альта
Внезапно зазвучало даже не меццо -
Контральто.

Люди неосознанно схватились за руки,
Образуя замкнутый круг,
На глаза у всех разом навернулись слёзы,
А по спинам прокатилась крупная дрожь.
Закончилась издевательская сухая гроза -
Полил дождь.

@темы: стих

18:34 

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Первое, что бросается в глаза - и к чему те совершенно бессовестно прилипают, так, что иллюзорно-киношные лепестки роз вокруг облетают, начиная в очередной раз отсчёт бесконечности, - так вот, это аккуратные пальчики ног. Чуть погружённые в золотисто-кремовый мелкий песок, они фиксируют на себе дотоле расфокусированный взгляд и не отпускают. Сон постепенно тает, но сознание не проясняется, мягкая пелена остаётся как и была, и в ней чересчур уютно, чтобы пытаться выбраться.

Оторвать взгляд упорно не получается, но - достижение! - он перемещается, как-то самовольно, без особого осмысления и на то позволения не проснувшегося ещё разума. Свод стопы аккуратно-изящен, а трогательно выступающая округлая косточка, блестящая от капель воды, будит где-то внутри неподдельную нежность.

Зачем гнать сон? Вежливость - о чём вы, что это? - ведь главное видно, главное всегда в себе и рядом, скользит привычно лаской-взглядом, не хочет будить, не видит приоткрытых век и не шевелится, боясь спугнуть какое-нибудь капризное сновидение. Но, себя-то не спугнёшь, так что продолжим.

Взгляд ползёт всё дальше, цепляется за кофейный хвост шнурка, и следующий кадр - ядовитым олеандром в кровь, лезвием по нервам, снежно-белой дорожкой порошка - бесценно. Зрение взлетает на максимум, даже неестественно, подскакивают контрасты. Солнце, которого здесь нет, высвечивает острыми лучами всё до мелочей детально. Кожаный шнурок кокетливо оплетает тонкую лодыжку, разом напоминая о таких же запястьях, увешанных браслетами-нитками-цветочными фенечками, но это выше. Здесь же - аккуратный двойной перекрест (раньше шнурок болтался слишком низко, и у тебя-неуклюжести с катастрофичным постоянством заплетались чересчур длинные ноги. Ты и без шнурка частенько падаешь, боги, куда уж больше). Дальше - ежом щетинятся нитки древне-линялых, почти что белых от времени джинс, штанины которых туго стянуты шнурком по всей голени аж до нежной коленной ямки, которой не видно, но зато сама коленка отлично просматривается через огромную дырку.

Рядом валяются столь же потрёпанные временем-солью-солнцем (которого нет) лямки рюкзака. Помнится, с меня сталось возмутиться ему в первый раз, когда мы пересеклись, давным-давно, ещё той весной. Твой прыжок из кузова некоего дребезжащего грузовика, поверь, мне запомнился навсегда.

Так вот, о рюкзаке. Мол, старьё и хлам, никогда у меня не выходило держать язык за зубами, ну зачем собираешь эту ерунду, говорили мы вам. Шучу, только я тебе, кроме нас никогда никого и не было. А у тебя, как выяснилось, всё такое: клетчато-простое, линяло-выгоревшее, полосато-выцветшее, это ты и есть - образ, который не поймать, не счесть, не передать азбукой Морзе, да даже обычными словами - только начнёшь - уже поздно.

Ты растворяешься словно чеширский кот, в памяти остаются детали, вроде вот узелков проводов плеера (а что, их нужно сматывать?), торчащего из рюкзака пятнистого бесполезного веера (впридачу к браслету подарили, от всей души ведь, не выбрасывать же теперь!), обкусанных цветочков клевера (он вкусный, знаешь, ни с чем несравнимо).
От тебя веет морем, ты остаёшься в памяти цветастым расплывчатым миражом-маревом.

Отголоски твоего смеха вечным отзвуком-эхом звучат на краю слуха людей, однажды повстречавших тебя, в их глазах то и дело появляется твой задорный блеск, твоих эмоций фата и банты запутываются в их волосах, в их словах - ты, вновь и вновь, словно мгновенный наркотик - в кровь и по жилам, и больше не вывести. Не вынести оглушающей прелести, твоего умения переплестись так живо, так намертво, всё свести в единый беспрерывный камертон.

Иногда не верится - есть ли ты вообще или просто сон, ты словно рисунок пастелью на глянце, ты - закатный румянец солнца (которого, чёрт возьми, не было, никогда здесь не было, в него даже никто не верил, но лишь в его лучах можно увидеть тебя). Ты - чистейшее стекло, мелкая серая морось тебя не касается, зато свет пронзает насквозь, и на срезе стекла играет бликами кристально-радужная вода, а значит - солнце есть. Вот ведь новость. Твоя призрачность временами пугает, думается, мол, вот истает последняя тень, и тебя не станет. Никто и не заметит, тебя ведь почти и нет.

Ты не таешь, не растворяешься в тумане, не вспыхиваешь огнём-пламенем, исчезая, тебя даже можно коснуться, дёрнуть за кожаные шнурки-завязки прямо сейчас - если получится проснуться.
Услышать твою мягкую поступь по песку, откинуть тяжёлую простынь сна и снова открыть доступ воздуху.
Так вот просто.

@темы: записки

13:17 

Немой клуб

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Сюда приходят за разным. Кто-то, шатаясь по улицам праздно, набредает ненароком на одинокую радужную надпись в глухом закоулке, но таких людей минимум, один на дюжину, и путь им - прямиком в разноцветную общую комнату, о которой чуть позже. В основном, сюда приходят с конкретной целью, зная назубок все местные пароли-цены и подходящий на вечер оттенок.

Он никогда не может собраться и вспомнить, сколько здесь помещений в общем. За раз он обычно посещает один-два зала, пробуя разные сочетания. В принципе, ему не очень понятна местная система порядков, но тем интереснее. Тем более, самое необходимое он всё же знает, каким-то естественным образом обретает представление о Радужном клубе и собственное мнение по основные темам.

Помнится, как-то давно ему говорили: люминисцентно-ядовитых залов четыре. Там чаще обычного крутят типичную танцевальную музыку, в перемешку с попсой и дабстепом. Странная смесь, никогда не привлекала, хотя это не отменяет факта, что^ например, кроваво-алый зал потрясающе красив.

В первые разы его в принципе не цепляла музыка, он потихоньку выдёргивал из ушей выдаваемые на входе маленькие таблетки-наушники без проводов и кружил по залам, рассматривая потрясающий дизайн и обстановку в целом. Суть Радужного клуба заключается в том, что он немой. Там - потрясающая тишина, которую нарушает лишь топот кед и стук каблуков танцующих да шелест их одежды. Все присутствующие негласно делятся на танцоров и тихонь - первые поголовно в наушниках, скачут и пляшут молча, вторые слушают тишину. И те, и другие приходят отдохнуть, клуб объединяет каким-то своим особым образом, он в первую очередь создаёт для каждого своеобразный пузырь-капсулу благодаря наушникам, но во вторую - если вдуматься, то каждый зал - точно также капсула, просто побольше, и она объединяет людей, слушающих одну музыку.

Он вначале не понял, когда ему рассказали об этом впервые. И смысл, спросил он, почему нельзя включить вслух, в динамики, в колонки и не мучиться с вечно теряющимися наушниками. Ему не стали объяснять, и вскоре он разобрался сам: А - клуб стоял в спальном квартале и никакого шума там бы не потерпели; Б - в разных залах наушники светились разным цветом, а цвет показывал внешне, какая музыка играет у конкретного человека, зачем это, он скажет потом. Он не вдумывался, как так получалось, но мудрёная система работала на ура: когда он выходил из любимого Апельсинового зала с характерными для него фолк-балладами, персиковыми потолками, мягким рыжим светом софитов и временами - инди-роком и бесконечной тягучей киноварью жгучих напитков, в соседний Серый, гораздо больших размеров, режущий глаза зеркально-металлической стойкой бара, мурлычущая музыка в наушниках немедленно сменялась сотрясающими пол басами, громкими гитарными рифами
и срывающимися голосами-хрипами. На счастье бедняг с чувствительными барабанными перепонками громкость можно было индивидуально корректировать. Было ещё много причин тому, что клуб стал немым, но это основные, как казалось ему. Ну, и ещё, пожалуй, то, что некоторые здесь вообще слушали тишину.

Кроме разноцветных залов имелся и общий, в котором можно было находиться с музыкой из любого зала. Для чего он существовал, он не очень понимал, но вот там - отлично можно наблюдать, как в одном месте танцуют, скачут, покачиваются люди под самую различную музыку. А если при этом и вовсе выдернуть собственные наушники - станет даже жутко, от того, как все двигаются в абсолютной тишине. И волшебно, оттого что можешь обнять любого, хоть судорожно дёргающегося в своём ритме, на пол валящегося поминутно, хоть застенчиво кружащего с воображаемым партнёром в вальсе, хоть лихо отплясывающего сальсу на одного. Разное бывает, разное случается.

Как бы то ни было, клуб расслабляет. Это его главная задача и он успешно с ней справляется.

13:16 

домашний юмор #2

Смерти нет, есть только ветер... (с)
- Он грызёт провод.
- Макс! Ты же знаешь, что провода…
Макс, в двадцать третий раз пойманный на важном процессе разгрызания всех окружающих его чёрных змеюк, старательно отворачивается от отчитывающей его Лелы. Учитывая, что она держит его за шкирку, делать это определённо неудобно.

- Макс, ты давно не ходил в туалет! Ты знаешь?
- А вам, конечно, лучше знать, когда ему надо, - прикладывает руку ко лбу Эби, наблюдая за проносящейся мимо него пепельно-серой пушистой молнией.
- А то. Конечно, мне лучше знать! - на полном серьёзе отзывается Лела, клетчатой кометой метнувшася следом.

- Он у тебя?
- Нет, - меланхолично тянет Эби.
- Эби?
- Нет! - громче отвечает он.
- Патрик?
- Нет, - точно также отзывается тот, не отводя взгляд от экрана.
- А где?
- У нас такая большая квартира, - фыркает Эби, - конечно, он потерялся.
- А вдруг? Всё-таки, где он?
- Нам что, надо его искать? - несчастно-обречённо интересуется Эби, не сомневаясь в ответе.
- Да! Как-то подозрительно тихо, вам не кажется?
Патрик, до этого лежащий бесформенной лужицей на кресле, молча собирается, встаёт и идёт осматривать ближайшие углы. Эби выползает из комнаты и начинает бездумно поднимать шторы и заглядывать под кровати. Лела методично хлопает створками шкафчиков, намурлыкивая что-то под нос и наслаждаясь всеобщей пародией на активность.
Идёт третий день после фееричного появления Макса у них в доме.

@темы: записки

00:02 

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Он не умеет спать. В доме холодно может стать, может ветер сквозить и страницы блокнотов листать. Может воздух замереть, застыть, заледенеть, могут инеем покрыться столы и разбросанные повсюду тряпицы в гадальную ночь на пятницу.

Он не умеет спать. Зимнему снегу подстать, мыслям его не остановиться, не перестать кружиться колкими снежинками в штиль, крысиными спинками в шторм с корабля. Буря и вьюга кругом, сновидений невольный ворюга безумно напуган, мотается по бурным волнам в утлом корыте, ревёт белугой и клянёт адскую непогоду и собственную непрофпригодность в подобных условиях. Главный свой груз - сумку с потерянными снами - крепко сжимает прозрачными руками.

Он не умеет спать. В доме словно топчется целая рать, громыхает железом и пытается походные песни нескладно орать, вот бы развернуть время вспять и никогда их не принимать… вот только рать эта - у него в голове, в доме кроме него нет ни души много лет.

Он не умеет спать. Смутно припоминает яркие красочные осколки и зеркальную гладь реки сновидений, ныне скованную льдом пустых навязчивых сомнений. Он не хочет их знать, хочет забыть их, упасть и спать, но тонкая, режущая ладони воображаемая нить тащит его снова на берег реки. В конце концов, со всех рук рано или поздно спадают кандалы, пусть с некоторых - уже ледяных, неживых. Неважно.

Он не умеет спать. Он забывает про дом, шумная рать в голове сменяется монотонным грохотом молота. Он не уходит больше с реки, не видя в этом смысла, и ловит некоторые свои мысли, порой искренне ужасаясь им.

Он не умеет спать, но говорить вполне способен. Он пробует, сперва неуверенно, хрипло и сонно (спать он не умеет, но хочет безмерно, в том-то основная проблема), потом - настойчивей и чётче, чувствуя, что даже самые тихие слова громче мыслей, которые словно и не его, которые льются сквозь него потоком, которые перекрыли его реку снов, от которых не избавиться без слов.

Он не умеет спать, но теперь он поёт. Поначалу - в такт гремящему молоту, но потом понимает, что незачем, и берёт свой собственный ритм. Мысли глохнут, словно у этого потока закрылся доступ, словно сменилось русло. Незамысловатая песня обретает объёмный звук и мелодию и дальше льётся как будто сама, без его непосредственного участия.

Он не умеет спать, но ему есть чем заняться кроме этого. Он встаёт с влажного песчаного берега и шагает на лёд. Вокруг него музыка, грохочет и ревёт. Он замолкает, но слова звучат в голове сами, на этот раз - его слова, и его устами - они звучат так правильно. Музыка не стихает, разливается, заполняет… лёд под ним тает.

Он не умеет спать, есть такое дело с некоторых пор. Только вот его лёд прорван, и он проваливается в свою реку сновидений, неожиданно, с головой, и падение его - коллапс, эйфория, благословение. Невидимые менестрели вокруг и не думают прекращать внеплановый концерт, хотя им в новинку подобный концепт. По бурной реке с моря приносит наконец несчастного ловца сновидений, влетевшего когда-то давно в шторм-центрифугу. Он запоздало бормочет извинения и оставляет чудом сбережённую сумку с потерянными снами на берегу до скорого воссоединения с хозяином. В дом заваливается уже настоящая шумная рать, давным-давно приглашённая в дом на ужин, всегда готовая погулять и ничуть не сконфуженная долгим ожиданием. И грохот от неё - на удивление даже какой-то домашний, уютный, обезоруживающий, нет никакого желания отмотать время вспять.

Он умеет спать, но знаете, петь ему нравится даже больше. Хотя сон, несомненно, чудесная вещь, и без своих сновидений не видать ему было покоя. И пения!

@темы: записки

18:21 

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Посторонний,
Словно внесённый остриём кинжала
Или острой иголки жалом,
Жгучий яд-жар
Побежал
По венам и жилам,
Огнём опаляя лживым,
Сосуд преломляя жизни,
Выворачивая всю кривизну наружу,
Сплетая новое кружево взамен старого,
Ныне ненужного;
Клеймя
Жезла калёным железом,
Тонким лезвием - на ленты резаные;
Жёсткой щёткой и грубой пемзой
Разом стирая пустые грёзы;
Хлынут слёзы,
Но поздно:
Громыхнут снаружи грозы,
Прольются тучи ливнем грозным,
Разобьют тягучий затхлый воздух,
И с новым рассветом розовым
Тяжёлый металл жизни сменится блюзом,
Провернётся колесо в последний раз юзом,
И, наконец, откроются шлюзы.

@темы: стих

00:49 

Смерти нет, есть только ветер... (с)
***

"Это весело, не замечаешь? Странно, я тоже, но это так, это именно то, что происходит с нами.

Знаешь... Конечно, о чём я, ты же словно чёртово зеркало всё повторяешь, боги, о чём я, мы даже двигаемся синхронно, наверное, это врождённое.

Знаешь, больно бывает, но это нормально, это лёд просто тает. Хруст - это не кости, что ты, но так похоже. Это просто мостик скрипит под нами. Слышно? Едва ли. О да, наша зеркальность порой слишком злостно с нами играет, ведь всё двояко: да, ты знаешь, когда и где в том нашем сне мы бросили якорь и ещё мрак всяческих бесполезных по факту вещей, всех тех мелочей о нас. Проще, на самом деле, сказать, чего ты не знаешь. Я просто промолчу. Зато в противовес - никто так хладнокровно нам не может разнести весь мир на раз, как друг другу мы сами. С первого удара - не в лоб, а в глаз, точно идеально. А потом случается тотальный взрыв всех систем и как следствие - синхронный анабиоз. О да, мы виртуозы.

Знаешь, странно, ведь лёд должен быть белым, прозрачным кристально, под ним должны мерещиться серебристо-алые рыбы и изумрудные травы, правильно? Наш лёд треснул, но ещё не тронулся, как думаешь, скоро провалится мостик? Ты не следи за логикой, в курсе же, что коматоз. И не забудь - тобой организованный.

Знаешь, так привычно не молчать, вещать тебе хоть тут условно-серьёзно, глотать леденящий лёгкие воздух. Странно не слышать шипящий динамик и простуженных выдохов в трубку - эй, не смей, кстати, снова объесться с горя мороженым. Моя очередь заболевать, между прочим, так что учитывай.

Знаешь, я не могу сердиться больше, не получается дольше, ну послушай, у меня закончились причины. Всё стабильно, да.

Знаешь, я скучаю. Наш мостик почти на глазах обвалился, его оцепили яркой лентой и теперь все клиенты пекарни напротив идут через наш двор. Слушай, почему они на меня смотрят? И иди, прошу тебя, быстрее, я, пожалуй, скоро околею. Нам нельзя ссориться зимой, пагубно для здоровья. Да, а нашим нервам ничего не страшно, они привычные.

Знаешь… о, вижу, неужели. Нет, всё-таки тут слишком зябко. У меня к тебе один вопрос, и нет, он не связан с темой ссоры. Всё, дописываю и отдаю тебе тетрадку. Ждать, пока ты всё прочтёшь мне времени жалко, спросить я в силах и так… "

- Какого чёрта ты без шапки?! Ой, дурак…

@музыка: 1D - Happily

@темы: мысли какие-то, записки

23:33 

Об ожидании и сцепленных ладонях

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Такое простое правило - не сцеплять ладоней, держать их прямо. Как в молитве на двоих, запоминает, чертыхается, бесконечно напоминает себе. Шаг, поворот, шаг. Руки немеют от напряжения, неудобно так, неправильное положение, но надо держать. Рисунок танца строгий, прописан ясно-кристально, состоит из мелочей и деталей, все жесты диктуют каноны и старые правила. Вместе назад, чуть присесть, влево колени. Профиль. Разойтись на шаг, едва-едва соприкасаясь кончиками пальцев, взгляд в пол, по дуге вокруг холла, присесть, колени вправо, подняться вверх и сойтись. Близко-близко, застыть истуканами, стукнуться медальонами - финальная пауза, только бы выдержать. Ладони крепко прижаты друг к другу - ровно, помнишь, как в молитве? Конечно, не помнишь, зачем же. Мыслей - уйма, а ведь должен быть блаженный вакуум. Между телами пространство, строго вымеренные дюймы.
А хочется - вцепиться, обнять покрепче, носом зарыться в волосы, обхватить за плечи - легче, легче, губами в затылок слепо - и тут посторонний голос, ну что за нелепость.
«Не смейте, не портьте рисунок танца!»
Глаза напротив - как горючие сланцы, в огромных зрачках - голодный глянец. Под окриком опустятся веки, вновь разомкнутся руки, подожмутся губы с тоски и скуки - когда же, ну сколько можно!
Споткнуться на выходе о чей-то ранец.
«Никогда больше не переплетай пальцы!» - несётся вслед.
Спрятать полыхнувший на щеках румянец, выйти одному на улицу, заорать наконец:
«Когда же мы будем танцевать наш собственный танец?!»
И словно в ответ в голове: «Близится время.
Всё будет, ты только верь мне».
И хитрая улыбка в окне.

@темы: записки

23:05 

1602

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Вьётся кривая, крутит узлы и спирали, петляет и всё не замкнётся. Новый круг никак не начнётся.

Граф стоит у окна, нервно барабанит по раме и проворачивает фамильный перстень на изящном пальце. Утром пришли дурные вести, должно быть, последние для него. Ожидаемо, конечно, и неудивительно, но... Но всё же, кому приятно узнавать, что ближайшее поместье к западу полыхает, а господа — убиты? Зато он представляет, что его ждёт. Перстень жжёт, словно напоминая о многовековой знати, о родословном древе в милю длиной, о чести и гордости рода. Неужто он оборвётся здесь, так скоро, неужто это и впрямь неминуемо? Впрочем, о чём он. Всё складывается вполне предсказуемо. Будто бы он не знал изначально.

Голод, грянувший в прошлом году, тысяча шестьсот первом по календарю, был страшен. Он, как проклятие, прокатился повсюду, дождями и морозами, криками, разбитыми грёзами и слезами. Эхом долетел и до Графовых поместий, но тогда ещё держались, как-то жили. Открыли личные кладовые и кое-как прокормились, Граф, служилые, крестьяне и дворовые.

Но следующий год — нынешний — ударил ещё сильнее — стало хуже, голод сжал свои лапы много туже. По стране распространилась практика роспуска крестьян. Те сбивались в банды и шли в Москву. В Москву, в Москву! Конечно, ведь там обещали бесплатный хлеб, тепло и кров. Идея хороша, но поток крестьян всё возрастал, а хлеб в столице таял. И тает сейчас, думает Граф, да только не понимают этого крестьяне. Он не вправе их неволить, он тоже распахнул ворота — коли хотите — идите на все четыре стороны. И идут, беспрерывно теперь, только вороны хрипят им вслед. Пусть они любят Графа, но в поместье не прожить, это осознают все. И оно стремительно пустеет, бывшие обитатели прощаются, разбегаются. Вот отгремит гроза, и никого не останется. Последними уходят служилые, эти молчат, не по ним лживые улыбки и отговорки. Они лишь печально поглядывают на Графа и прячут глаза. Всем пора, разумеется, он понимает. Всем своё место, и его — здесь. Так правильно, так считалось веками, но... Но отчего же так нехорошо на душе? Отчего он не может принять свою судьбу, не переча и не сомневаясь? Танец капель за стеклом завораживает, но не отвлекает от тоскливых мыслей. Графу не хватает совсем немного, он не осмеливается продолжить и довести до логического конца своё размышление. Ему достаточно одного намёка, дуновения в нужном направлении, но сам он, пожалуй, не сможет. И, как только эта мысль формируется в голове, в дверь уверенно стучат. Не дождавшись ответа, заходят внутрь. Гремят шпоры на сапогах, скрипит нагрудник. В карманах гремят медяки — последнее жалование. Капитан.

- Граф, а как же вы? Что будет с вами? Поместье к завтрашнему утру опустеет, поля заброшены, припасов нет. Вы остаётесь один — и что вы намерены делать, позвольте спросить?

Граф пожимает плечами и отворачивается. Ослепительный удар молнии высвечивает его аристократичный профиль. Он молод, он мог бы сказать многое, но также он мудр не по годам, бывает, и он молчит, задумчиво глядя на беснующуюся за окном непогоду.

- Граф, идёмте с нами.

Ему кажется, что он ослышался. Не может всё быть столь просто, он, конечно, просил, но вот так, прямым текстом... Он даже не переспрашивает, не верит, а капитан говорит всё быстрее, словно боясь, что его перебьют и пошлют куда подальше. Господин ведь, вполне может. Как же...

- Разбойничьи банды идут в Москву, попутно грабя всё, что попадается на пути. Нечего здесь делать, Граф, вы наверняка знаете, что случилось в двух десятках миль отсюда. Я знаю не понаслышке, у меня там сестра... раньше была. Поверьте, я не желаю вам её судьбы. Не губите себя почём зря. Мы идём на юг — я и мой отряд. Ваш отряд, если пожелаете. Он снова будет вашим, и мы уйдём на юг, как можно дальше. Ужас и тьма идёт с севера, смута и мрак. Поверьте, я не крестьянин и не боюсь досужих выдумок. Я воин и знаю, что говорю. Граф, вы меня слышите?

Нет, Граф не слышит. Граф старается осознать, поверить, он оборачивается медленно, скользя взглядом по сосредоточенному лицу капитана и за его спину - в дверном проёме толпятся служилые. Отряд. И все они в ожидании смотрят на него.

Они уйдут, - понимает Граф, с силой стискивая манжету, - но они не хотят оставлять меня здесь. Но если я откажусь - оставят. Я всё ещё господин, у меня всё ещё есть выбор - они так считают. И примут его как единственный верный. Наверное.

Что-то есть в их глазах, в глазах умудрённых опытом вояк и совсем ещё юнцов, побрякивающих тяжёлыми кольчугами и мечами и тоненько — бубенцами на счастье. Что-то, обо что разбивается вдребезги гордость и воспоминания о предках, о семейном древе, долге и чести. Боги, ему запрещали лишний раз говорить с дворовыми, а они готовы его спасти, избавить от глупой, надуманной участи.

Надежда светится в их глазах. На его, Графово, благоразумие, возможно.

- Вы спросили у меня - я спрошу у вас, - говорит он наконец. - Вы примете меня? Не как Графа и господина, как своего? Вы - сможете?
Служилые смотрят на него как на безумца.
- А вы-то как думаете? - интересуется в ответ капитан. - Мы, думаете, из вежливости спросили? Э, нет, Граф, мы всё решили. Выбор теперь остался только за вами и знайте: мы примем любой.
- Это я понял, - роняет Граф, едва ли веря, - но вы не ответили.
- Будет всё, - покровительственно кивает капитан.

Граф выдыхает, легко стягивает с указательного пальца кольцо, распахивает окно и вышвыривает семейную реликвию вон. Прочь, пора избавляться от призраков прошлого. Те, кто стоит поближе, одобрительно хмыкают.

Через четверть часа, когда гроза унимается, Граф уже переодет в грубую походную одежду, а весь отряд торопливо седлает коней, вглядываясь в туманную даль. Воздух гудит, свежесть после очередного буйства природы подгоняет не хуже плети. Окончательно пустеет поместье.

- Пора, вестимо, - кивает капитан и трогает поводья.
- Пора, - эхом отзываются служилые, крестятся на дорогу и оборачиваются к Графу в едином порыве.
- Графом вы будете всегда, - бросает кто-то и, подъехав, крестит его.
- Нашим Графом, - кивают.
- До гроба, - улыбается капитан, - всё-таки вы — наша судьба. Что ж, на юг?
Отряд срывается с места и исчезает в медленно тающем тумане.
- На юг! На юг!

И замыкается кривая. Начинается новый круг.
Или следующий виток спирали?

@настроение: впечатлилась тут неожиданно

@темы: записки

14:24 

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Нэсь


Страшно? Может быть и так,
Шорохи в кустах,
Вечер.
Долго? Все неправды солганы,
В сумраке дорога,
Вечность.
Больно? Да, бывает так порой,
Так, что в сени ни ногой,
Горько.
Остаётся только знать,
Вспоминать, коль позабыл,
Так уж тут устроен мир:
Не случится ничего того,
На что не хватит сил,
Даже если так не кажется.
Знаешь, интересным узором
Вяжется жизнь.
Меняются попеременно
Лицо и изнанка плетения,
Изящная огранка,
Керамик и грубый камень,
Но самое главное,
Сподвигающее жить, пожалуй:
Что узор плетёшь ты сам,
И каждый выбор твой - правильный.
Ни о чём жалеть
Просто не имеет смысла.
Ни один узел не пропадёт зазря,
И после
Всё сойдётся в единый узор.
Сказочно красивый, между прочим.

@темы: стих

18:38 

несколько дней назад

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Знаешь, сегодня светло. Нет, не так. Сегодня слепяще-ярко, безумно светло на дорожках парка. Потоком лучей - в стёкла, в блестящие лужи на асфальте, в машины, удивительно зеркалящие окружающую действительность. Какофония света, огрызков теней и ослепительных бликов, солнечных зайцев, радужных переливов и... снега. Его, медицински-белого, здесь быть не должно, он не из этой темы. Он меховой и пушистый, неестественно чистый. Его топчут ногами, но отчего-то не пачкают. Ладно. Выше. Снова сосульки на крышах, с высоким мелодичным звоном срываются, а некоторые - просто привычно растворяются, проливаясь на чужие непокрытые головы жидким глянцем. Выше. Небо, прозрачное, умытое, светлое. Как зеркало. В зеркале наиболее болезненно отражаются лучи, бьют по глазам до слёз - тише, молчи. Мечется свет, дробится, рассыпается, мелкими искрами по земле катится, снова концентрируется - и бросается дальше, не останавливается. Жизнь не замирает, несётся вперёд, всё быстрее и быстрее - на взлёт.

@темы: мысли какие-то, записки

13:00 

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Они собираются, не редко и не часто, как случается. Традиция заключается в постоянном месте — выбранный раз наугад ресторанчик, к его чести, не разочаровывает, скорее, наоборот. Им всегда без вопросов уступают дальний стол в особой нише, слишком для них большой, но тише, на всё есть резон.
К слову, условно, их можно назвать Старшими и Младшими, по братьям, но только условно.
Они садятся всегда одинаково, пара на угол, и благодаря размерам стола не сбиваются на однобокое шушуканье друг с другом. А то бывало раньше, соберёшься за тесным столиком, обопрёшься о пару и вот вам, все разговоры вянут и тянет домой. Хотя, не в месте, скорее всего, было дело, просто период такой, не предназначенный для общения с кем-либо за пределами пары. Просто, этот дубовый, строго квадратный стол незаметно стал их символом, и они не собираются от него избавляться, ведь удобно и всем нравится.
Они говорят, бросают фразы друг другу и по диагонали, играют словами, перекрикиваются. Они частенько ведут два диалога крест-накрест, вмешиваются один в другой, перебивают, смеются. Летит солонка на пол, звенят бокалы, дымит сигара. Бывает, один из братьев приносит гитару, и тогда они поют, расплывшись по диванам, и это — абсолютная нирвана, больше никогда они не чувствуют такого единения на четверых.
Когда они поднимаются, атмосфера потихоньку начинает меняться. Они обнимаются напоследок, все вместе, четверо, прощаются и разбиваются снова на пары. Снова деление — Старшие и Младшие, не возрасте дело, их с той же уверенностью можно назвать Правые и Левые, просто первое удобнее. Они расходятся до следующего подобного обеда-ужина, им это важно и нужно. Да, в первую очередь каждый — часть пары, но во вторую же — часть семьи.
Концентрические круги — в первом, малом, их двое, далее, во втором, побольше, их уже четверо. Кто знает, сколько окажется в следующем имён и букв? И есть ли последний, конечный круг?..

@темы: записки

20:57 

NaPolA

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Я просто оставлю это здесь



@настроение: навзрыд плачу

@темы: мысли какие-то

00:39 

Не отпускает меня тема колдунов! #2

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Первыми замолчали собаки, до того постоянно устраивавшие шумные игры-драки вокруг, вороша пушистый снег и ероша на холке шерсть. Следом стихли птицы, нет-нет, а мелькавшие то вдалеке у границы, то в высоком прозрачном небе, то средь гор вереницы. Увял оживлённый говор солдат. С горизонта медленно наползала тень, и не было сомнения в её значении. Одни, посреди пустынного плоскогорья, с двумя больными на носилках, подкошенных неведомой хворью... они не переживут бурю. Многие думали, чай не учёные и не лекари, что все беды от пленника, единственной живой души, встреченной за последнюю дюжину дней. Вот только живой ли? Издавна верили, что колдуны и ведуньи приносят в жертву свою душу, что убивает её волшба и житьё в глуши. Что платой она служит за силу и могущество.
Как бы то ни было, колдуна, откуда ни возьмись появившегося перед отрядом, подозрительно легко отловили и заковали, и вели в цепях вторые сутки кряду. Кто ж откажется от полутысячи таллов, обещанной награды в городе за каждого живого пограничника Вальгаллы, то бишь колдуна или мага? Даже за перевёртыша три сотни дали, не далее, чем в третью седмицу, видали? Таким всегда применение найдётся, а уж какое — то дело господне, не солдатско-простое.
Колдун с момента пленения не вымолвил ни слова, не взмолился о свободе, как многие надеялись. Наоборот, молча упрямо толкался вперёд, снова и снова, желая, кажется, идти едва ли не первым. Плащ его драный волочился по земле, не скрывая, впрочем, босых ног, что и не думали проваливаться в глубокий снег по колено, как у остальных — обычных людей. Глубокий капюшон прятал лицо, лишь мельком видели раз неестественный блеск чернильных бойниц — глаз. Больше не пытались стянуть капюшона, себе дороже, право слова, ещё проклянёт ненароком этаким кривобоком. И будет прав, ей богу, дело его.
Темнело. Надвигались горы, а с ними — горе. Всё небо затянуло, ветер с воем метался кругами, хлестал по щекам и рукам, заставлял давиться снегом и слезами. Все как-то неосознанно жались друг к другу, хоть и солдаты, привыкли к сражениям и дракам, но всё же стихия — непривычный враг. Лихие порывы ветра сбивают с ног и с толку. Такой судьбы не пожелаешь и волку, затеряться в стуже, проваливаясь всё глубже с каждым шагом неуклюжим, а в результате — быть в снег свежий заутюженными. Неужто такова их судьба, и не протянется помощи рука?..
Все ступают шаг в шаг, не шатаясь, строго держась на дорожке, единственном следе колдуна, идущего первым и уже затерявшемся в тумане. Что режет по нервам — жутко оставаться одним, а от него веет уверенностью, да и просто — верой. Как начались горы, он сразу ненавязчиво оттеснил от края всех желающих свалиться в пропасть и теперь чертил свою тропу, скользил без сомненья вперёд, словно не замело давным давно дорогу. И солдаты шли, внезапно поверив босоногому недотроге, видимо, за неимением другого.
Вдалеке показалось тёмное пятно — провал? Но колдун, возникший из пелены тумана, кивнул туда, махнул для верности руками, звякнули цепи, словно напоминая, пленник ведёт людей, не друг. Размышлять недосуг, на ночь остаться в глуши и неумолимо надвигающейся буре никто не желал, так что без колебаний следовали за тонкой юркой фигурой.
Пятно неожиданно оказалось домом. Небольшим, но с камином и горой из вязанок дров, пустынным, но всё-таки обжитым и уютным. Где его хозяева, что с ними?.. Вскоре все оказались у огня, с дымящими отварами травяными, свежими сухарями и винными ягодами. Задаваться вопросом, откуда всё это добро, перестали после обнаружения тёплых одеял, сочтя всё даром свыше. А если кто и пытался, ответить было некому: свои точно так же не знали, колдун упорно молчал как немой.
Ночь навалилась мгновенно, стих тихий смех, отвар усыпил почти всех, а на стены налетела голодная буря. Она выла, крутила тяжёлые массивные вихри-кудри, гудела, как жерла вулканов. Словно звала кого-то. Едва эта мысль дошла до сонного сознания, затуманенного, очевидно, магическими травами, как сами собой открылись глаза. Братья спали чуть поодаль, укрывшись покрывалами гостеприимного дома. За окном кружило белое, всё ещё яростное, но уже не агрессивное. В белом мелькали яркие всплески огня, а среди них взвивались стальные отблески. Обернуться вмиг — и точно, оковы на пол сброшены, там же валяется драный плащ. Прилипнуть к окну, ну не выходить же наружу, а посмотреть нужно...
Конечно. В вихре бури плясал колдун, вознося руки ввысь, извиваясь и вытягиваясь струной, шепча что-то в обезумевшее небо. Нет, не пламя сперва виднелось, всего лишь длинные огненные пряди. Кто знает, сколько длился танец, только вот под конец, когда унялся блеск и глянец, когда вьюга допела свою песнь и колдун замер на месте, у окон стояло с дюжину человек. И, казалось бы, слов не найти вовек, но кто-то через потрясение вымолвил:
- Зачем?..
Ведь колдун, успокоивший стихию, очевидно мог освободиться в любую минуту, так на что же он шёл с ними двое суток...
- Думаете, спроста наткнулись на колдуна перед бураном?
Голос его звонкий и чистый, глаза не страшные — лучистые, а в голосе — ласковая насмешка.
- В чьём доме, как думаете, вы оказались? Неужто не догадались, быть не может. И вообще, кто-то ж должен был провести вас через бурю, тоже мне, любители авантюры... так и быть, проведу до конца через горы, а то следующая вьюга скоро, ещё вспугнёте и снова...

@музыка: Канцлер Ги - Разными дорогами

@настроение: так!

@темы: записки

23:21 

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Перед глазами - алое марево,
Руки как будто объяты пламенем,
Из еды за прошедшие сутки-трое -
Лишь сомнительно-мутное варево.
За то же время без сна и покоя
Разговаривать с техникой вполне стало нормой.
Ой ли: гудящее и мелькающее зарево
Экранов, камер и мониторов,
Бормотание искинов и бездушных приборов,
Бесконечных чисел ряды и наборы…
Мерный гул загрузок,
Очистка шлюзов, подсчёт возможных юзов,
Компенсация перегрузок
И поиск вариантов с наименьшим лузом…
А попутно - править сеть
Страх как весело,
Пусть не всю, не совсем безумец ведь,
Свою лишь долю, не более,
Но и того довольно
Для истощения полного,
Физического и морального.
Расчёт был верен изначально,
Вот только сроки поджимают капитально,
И он растаял
В бессознательном тумане…
Ощущение плавящихся под пальцами клавиш,
Искрящих окнами-вкладками сетевых пожарищ
Незабываемо, веришь?
Почувствуй себя марионеткой на перетянутых нервах,
Живущей на последних резервах,
Но хватит, краткая пауза прервана,
Время следующей фазы.
Пискнула седьмая за ночь загрузка -
Продолжаем. Нажимайте кнопку пуска.

@темы: стих

23:11 

Посвящение, чуть ли не месячной давности, руки не доходили повесить

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Нэсь


Каждый миг - и снова крайность,
Меняется местами полярность
И на "раз" у тебя веселье-танец,
И в глазах огонь-багрянец,
И сияешь, как на солнце глянец;
А на "два" - накатила пустота,
Села, замерла -
А в глаза - стылая вода,
И искрятся провода внутри
Едва-едва.

Жили б мы пораньше -
Говорили в городах бы, что колдунья
Спутала серебро с латунью
В полнолуние.
И оберег не дарит силы -
Отбирает,
И медленно тает человек,
Тает...

А сейчас - просто необычно,
Просто люди судят критично
И не видят в непривычном
Индивидуальность, личность.
Даже левшей - бездумно, нелогично! -
Учат быть как все. Отлично!

Но всё это, пожалуй, лирика,
Колдуньи, ведьмы и алхимики,
Инквизиторы и клирики.
Они - лишь тени,
Махни рукой, закрой глаза -
Пропадут в огне жень-шенем.

Не о них речь.
О тебе, изменчивой, как вода по весне,
Такой живой, такой различной,
Всей какой-то мозаичной
И с движениями - птичьими...

@темы: стих

22:46 

Колдун

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Лес дышит. Хрипло, простуженно.
Пеплом. Пахнет пеплом, сухо и прогоркло. Всё вокруг седое вдруг, замершее. Помертвевшее. Чёрен снег, некогда ослепительно белый, а ныне усыпанный всюду золой. Воздух стыл и выжжен, нет уже тепла живого огня. Погребальное кострище прогорело дотла, теперь едва-едва алеют язычки.
Сковывает холод.
Лес недвижим, он всего лишь смотрит.
Пред ним — люди, живые, молчащие, с шапками в руках и в грубых башмаках. Обвязаны поясами, дышат молочным паром в ладони, редко кто кашлянёт - прогонят. Много — почти всё селение, за исключением стариков и детей. Стоят вкруг кострища, глаза трут. Дымом разъело иль, верно, плачут?
Их не чувствует лес, не слышит, словно шишкою оземь. Кроме, пожалуй, стоящего чуть в стороне, но тот - старый знакомый. В глубоком капюшоне, так что не видно лица, на плечах неприметный плащ, не разберёшь фигуры, только ступни видны, маленькие и босые. Он бросает в чуть живое пламя ароматные горсти сухих листьев — те на миг вспыхивают ярко, с треском, и снова гаснут, рассыпаясь искрами.
По двое, по трое всё столь же молча, люди уходят. Один приближается к закутанной фигуре, за ним ещё пара — говорят о чём-то, просят. Не слышит их лес. Не желает слушать фигура, отмахивается, остаётся стоять в сугробе, по колено в снегу.
Ему не холодно, отмечает лес, радуясь необъяснимо.
От любопытства ли, сочувствия мнимого, но тянутся люди, один за одним, будто бы уговаривают. Фигура, до того бормочущая себе под нос не то молитву, не то заговор, отвлекается, разворачивается к ним на свет — назад. Мельком сверкают чересчур яркие, нечеловеческие глаза. От резкого движения, видать, выбивается наружу вдруг длинная огненно-рыжая прядь, жидкой киноварью льётся по тусклой ткани мешковатого плаща.
Лес тянется ветвями, довольно шурша. Знакомая живая сила, не ограниченная поясами и страхами, наоборот — усиленная верой и рунами.
Не абы кто, колдун.
Люди отшатываются. Пусть и один целитель на всё селение, не допустивший моров и эпидемий, всё же — не человек. Не привыкнешь вовек, и они пятятся, глядя на полыхающую своевольную прядь. И вскоре — вокруг пусто, лишь еловые лапы на снегу напоминают о людях. И снова — о страхе, живущей в их сердцах маленькой безумной птахе. По колючим ветвям не пройдёт дух умершего, не вернётся в свою деревню. Даже тенью, даже в новом теле.
Лес шумит, проснулся ветер.
А когда может обернуться дух, хоть и светел, пойти не вверх, а обратно, остаться блуждать, как северный йети? И куда идти ему, его не услышат более, пояса надёжно берегут умы селян. А особо чувствительные — с детства носят выпрошенный у колдуна талисман — от лукавого. Не послышится опоясанному и скрытому шёпот знакомый в дуновении ветра, не разберёт он слов драгоценных в треске костра, в стуке дождя по крыше дома старейшины, никогда в своей жизни, никогда.
Лишь к одному дому всегда открыта дорога. Ни настойчиво предлагаемых еловых ветвей у порога, ни поясов, никаких беспокойных псов и прочей защиты. Дом колдуна нараспашку, как и он сам, его уши не закрывает страх — он слышит и ветер, и лес, и птицу, и душу...
Некоторым душам — не уйти, не выбраться наружу. Им не хватает сил, их не поднимает к небу — и они волочатся едва-едва над землёй, не царапая о ельник ноги, к гостеприимному порогу. Кто-то в дальнейшем уходит, кто-то приживается за околицей, кто-то прибивается к стихийным духам, с кого-то станется по миру сорваться. Но сперва — сюда, сил набраться.
Так и сейчас, пепел кружит по лесу, и там же — тот самый ушедший, коего сожгли сегодня вечером. Он знает колдуна, он видит сияющую тропинку к дому, скрытому чащей и сеточкой чар. Яркая киноварь ведёт сквозь тонкие переплетения и дух улыбается.
Знает, что его ждут, и что он останется.
А вокруг хрипло смеётся лес.

@темы: записки

Airflow

главная