Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: записки (список заголовков)
18:34 

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Первое, что бросается в глаза - и к чему те совершенно бессовестно прилипают, так, что иллюзорно-киношные лепестки роз вокруг облетают, начиная в очередной раз отсчёт бесконечности, - так вот, это аккуратные пальчики ног. Чуть погружённые в золотисто-кремовый мелкий песок, они фиксируют на себе дотоле расфокусированный взгляд и не отпускают. Сон постепенно тает, но сознание не проясняется, мягкая пелена остаётся как и была, и в ней чересчур уютно, чтобы пытаться выбраться.

Оторвать взгляд упорно не получается, но - достижение! - он перемещается, как-то самовольно, без особого осмысления и на то позволения не проснувшегося ещё разума. Свод стопы аккуратно-изящен, а трогательно выступающая округлая косточка, блестящая от капель воды, будит где-то внутри неподдельную нежность.

Зачем гнать сон? Вежливость - о чём вы, что это? - ведь главное видно, главное всегда в себе и рядом, скользит привычно лаской-взглядом, не хочет будить, не видит приоткрытых век и не шевелится, боясь спугнуть какое-нибудь капризное сновидение. Но, себя-то не спугнёшь, так что продолжим.

Взгляд ползёт всё дальше, цепляется за кофейный хвост шнурка, и следующий кадр - ядовитым олеандром в кровь, лезвием по нервам, снежно-белой дорожкой порошка - бесценно. Зрение взлетает на максимум, даже неестественно, подскакивают контрасты. Солнце, которого здесь нет, высвечивает острыми лучами всё до мелочей детально. Кожаный шнурок кокетливо оплетает тонкую лодыжку, разом напоминая о таких же запястьях, увешанных браслетами-нитками-цветочными фенечками, но это выше. Здесь же - аккуратный двойной перекрест (раньше шнурок болтался слишком низко, и у тебя-неуклюжести с катастрофичным постоянством заплетались чересчур длинные ноги. Ты и без шнурка частенько падаешь, боги, куда уж больше). Дальше - ежом щетинятся нитки древне-линялых, почти что белых от времени джинс, штанины которых туго стянуты шнурком по всей голени аж до нежной коленной ямки, которой не видно, но зато сама коленка отлично просматривается через огромную дырку.

Рядом валяются столь же потрёпанные временем-солью-солнцем (которого нет) лямки рюкзака. Помнится, с меня сталось возмутиться ему в первый раз, когда мы пересеклись, давным-давно, ещё той весной. Твой прыжок из кузова некоего дребезжащего грузовика, поверь, мне запомнился навсегда.

Так вот, о рюкзаке. Мол, старьё и хлам, никогда у меня не выходило держать язык за зубами, ну зачем собираешь эту ерунду, говорили мы вам. Шучу, только я тебе, кроме нас никогда никого и не было. А у тебя, как выяснилось, всё такое: клетчато-простое, линяло-выгоревшее, полосато-выцветшее, это ты и есть - образ, который не поймать, не счесть, не передать азбукой Морзе, да даже обычными словами - только начнёшь - уже поздно.

Ты растворяешься словно чеширский кот, в памяти остаются детали, вроде вот узелков проводов плеера (а что, их нужно сматывать?), торчащего из рюкзака пятнистого бесполезного веера (впридачу к браслету подарили, от всей души ведь, не выбрасывать же теперь!), обкусанных цветочков клевера (он вкусный, знаешь, ни с чем несравнимо).
От тебя веет морем, ты остаёшься в памяти цветастым расплывчатым миражом-маревом.

Отголоски твоего смеха вечным отзвуком-эхом звучат на краю слуха людей, однажды повстречавших тебя, в их глазах то и дело появляется твой задорный блеск, твоих эмоций фата и банты запутываются в их волосах, в их словах - ты, вновь и вновь, словно мгновенный наркотик - в кровь и по жилам, и больше не вывести. Не вынести оглушающей прелести, твоего умения переплестись так живо, так намертво, всё свести в единый беспрерывный камертон.

Иногда не верится - есть ли ты вообще или просто сон, ты словно рисунок пастелью на глянце, ты - закатный румянец солнца (которого, чёрт возьми, не было, никогда здесь не было, в него даже никто не верил, но лишь в его лучах можно увидеть тебя). Ты - чистейшее стекло, мелкая серая морось тебя не касается, зато свет пронзает насквозь, и на срезе стекла играет бликами кристально-радужная вода, а значит - солнце есть. Вот ведь новость. Твоя призрачность временами пугает, думается, мол, вот истает последняя тень, и тебя не станет. Никто и не заметит, тебя ведь почти и нет.

Ты не таешь, не растворяешься в тумане, не вспыхиваешь огнём-пламенем, исчезая, тебя даже можно коснуться, дёрнуть за кожаные шнурки-завязки прямо сейчас - если получится проснуться.
Услышать твою мягкую поступь по песку, откинуть тяжёлую простынь сна и снова открыть доступ воздуху.
Так вот просто.

@темы: записки

13:16 

домашний юмор #2

Смерти нет, есть только ветер... (с)
- Он грызёт провод.
- Макс! Ты же знаешь, что провода…
Макс, в двадцать третий раз пойманный на важном процессе разгрызания всех окружающих его чёрных змеюк, старательно отворачивается от отчитывающей его Лелы. Учитывая, что она держит его за шкирку, делать это определённо неудобно.

- Макс, ты давно не ходил в туалет! Ты знаешь?
- А вам, конечно, лучше знать, когда ему надо, - прикладывает руку ко лбу Эби, наблюдая за проносящейся мимо него пепельно-серой пушистой молнией.
- А то. Конечно, мне лучше знать! - на полном серьёзе отзывается Лела, клетчатой кометой метнувшася следом.

- Он у тебя?
- Нет, - меланхолично тянет Эби.
- Эби?
- Нет! - громче отвечает он.
- Патрик?
- Нет, - точно также отзывается тот, не отводя взгляд от экрана.
- А где?
- У нас такая большая квартира, - фыркает Эби, - конечно, он потерялся.
- А вдруг? Всё-таки, где он?
- Нам что, надо его искать? - несчастно-обречённо интересуется Эби, не сомневаясь в ответе.
- Да! Как-то подозрительно тихо, вам не кажется?
Патрик, до этого лежащий бесформенной лужицей на кресле, молча собирается, встаёт и идёт осматривать ближайшие углы. Эби выползает из комнаты и начинает бездумно поднимать шторы и заглядывать под кровати. Лела методично хлопает створками шкафчиков, намурлыкивая что-то под нос и наслаждаясь всеобщей пародией на активность.
Идёт третий день после фееричного появления Макса у них в доме.

@темы: записки

00:02 

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Он не умеет спать. В доме холодно может стать, может ветер сквозить и страницы блокнотов листать. Может воздух замереть, застыть, заледенеть, могут инеем покрыться столы и разбросанные повсюду тряпицы в гадальную ночь на пятницу.

Он не умеет спать. Зимнему снегу подстать, мыслям его не остановиться, не перестать кружиться колкими снежинками в штиль, крысиными спинками в шторм с корабля. Буря и вьюга кругом, сновидений невольный ворюга безумно напуган, мотается по бурным волнам в утлом корыте, ревёт белугой и клянёт адскую непогоду и собственную непрофпригодность в подобных условиях. Главный свой груз - сумку с потерянными снами - крепко сжимает прозрачными руками.

Он не умеет спать. В доме словно топчется целая рать, громыхает железом и пытается походные песни нескладно орать, вот бы развернуть время вспять и никогда их не принимать… вот только рать эта - у него в голове, в доме кроме него нет ни души много лет.

Он не умеет спать. Смутно припоминает яркие красочные осколки и зеркальную гладь реки сновидений, ныне скованную льдом пустых навязчивых сомнений. Он не хочет их знать, хочет забыть их, упасть и спать, но тонкая, режущая ладони воображаемая нить тащит его снова на берег реки. В конце концов, со всех рук рано или поздно спадают кандалы, пусть с некоторых - уже ледяных, неживых. Неважно.

Он не умеет спать. Он забывает про дом, шумная рать в голове сменяется монотонным грохотом молота. Он не уходит больше с реки, не видя в этом смысла, и ловит некоторые свои мысли, порой искренне ужасаясь им.

Он не умеет спать, но говорить вполне способен. Он пробует, сперва неуверенно, хрипло и сонно (спать он не умеет, но хочет безмерно, в том-то основная проблема), потом - настойчивей и чётче, чувствуя, что даже самые тихие слова громче мыслей, которые словно и не его, которые льются сквозь него потоком, которые перекрыли его реку снов, от которых не избавиться без слов.

Он не умеет спать, но теперь он поёт. Поначалу - в такт гремящему молоту, но потом понимает, что незачем, и берёт свой собственный ритм. Мысли глохнут, словно у этого потока закрылся доступ, словно сменилось русло. Незамысловатая песня обретает объёмный звук и мелодию и дальше льётся как будто сама, без его непосредственного участия.

Он не умеет спать, но ему есть чем заняться кроме этого. Он встаёт с влажного песчаного берега и шагает на лёд. Вокруг него музыка, грохочет и ревёт. Он замолкает, но слова звучат в голове сами, на этот раз - его слова, и его устами - они звучат так правильно. Музыка не стихает, разливается, заполняет… лёд под ним тает.

Он не умеет спать, есть такое дело с некоторых пор. Только вот его лёд прорван, и он проваливается в свою реку сновидений, неожиданно, с головой, и падение его - коллапс, эйфория, благословение. Невидимые менестрели вокруг и не думают прекращать внеплановый концерт, хотя им в новинку подобный концепт. По бурной реке с моря приносит наконец несчастного ловца сновидений, влетевшего когда-то давно в шторм-центрифугу. Он запоздало бормочет извинения и оставляет чудом сбережённую сумку с потерянными снами на берегу до скорого воссоединения с хозяином. В дом заваливается уже настоящая шумная рать, давным-давно приглашённая в дом на ужин, всегда готовая погулять и ничуть не сконфуженная долгим ожиданием. И грохот от неё - на удивление даже какой-то домашний, уютный, обезоруживающий, нет никакого желания отмотать время вспять.

Он умеет спать, но знаете, петь ему нравится даже больше. Хотя сон, несомненно, чудесная вещь, и без своих сновидений не видать ему было покоя. И пения!

@темы: записки

00:49 

Смерти нет, есть только ветер... (с)
***

"Это весело, не замечаешь? Странно, я тоже, но это так, это именно то, что происходит с нами.

Знаешь... Конечно, о чём я, ты же словно чёртово зеркало всё повторяешь, боги, о чём я, мы даже двигаемся синхронно, наверное, это врождённое.

Знаешь, больно бывает, но это нормально, это лёд просто тает. Хруст - это не кости, что ты, но так похоже. Это просто мостик скрипит под нами. Слышно? Едва ли. О да, наша зеркальность порой слишком злостно с нами играет, ведь всё двояко: да, ты знаешь, когда и где в том нашем сне мы бросили якорь и ещё мрак всяческих бесполезных по факту вещей, всех тех мелочей о нас. Проще, на самом деле, сказать, чего ты не знаешь. Я просто промолчу. Зато в противовес - никто так хладнокровно нам не может разнести весь мир на раз, как друг другу мы сами. С первого удара - не в лоб, а в глаз, точно идеально. А потом случается тотальный взрыв всех систем и как следствие - синхронный анабиоз. О да, мы виртуозы.

Знаешь, странно, ведь лёд должен быть белым, прозрачным кристально, под ним должны мерещиться серебристо-алые рыбы и изумрудные травы, правильно? Наш лёд треснул, но ещё не тронулся, как думаешь, скоро провалится мостик? Ты не следи за логикой, в курсе же, что коматоз. И не забудь - тобой организованный.

Знаешь, так привычно не молчать, вещать тебе хоть тут условно-серьёзно, глотать леденящий лёгкие воздух. Странно не слышать шипящий динамик и простуженных выдохов в трубку - эй, не смей, кстати, снова объесться с горя мороженым. Моя очередь заболевать, между прочим, так что учитывай.

Знаешь, я не могу сердиться больше, не получается дольше, ну послушай, у меня закончились причины. Всё стабильно, да.

Знаешь, я скучаю. Наш мостик почти на глазах обвалился, его оцепили яркой лентой и теперь все клиенты пекарни напротив идут через наш двор. Слушай, почему они на меня смотрят? И иди, прошу тебя, быстрее, я, пожалуй, скоро околею. Нам нельзя ссориться зимой, пагубно для здоровья. Да, а нашим нервам ничего не страшно, они привычные.

Знаешь… о, вижу, неужели. Нет, всё-таки тут слишком зябко. У меня к тебе один вопрос, и нет, он не связан с темой ссоры. Всё, дописываю и отдаю тебе тетрадку. Ждать, пока ты всё прочтёшь мне времени жалко, спросить я в силах и так… "

- Какого чёрта ты без шапки?! Ой, дурак…

@музыка: 1D - Happily

@темы: мысли какие-то, записки

23:33 

Об ожидании и сцепленных ладонях

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Такое простое правило - не сцеплять ладоней, держать их прямо. Как в молитве на двоих, запоминает, чертыхается, бесконечно напоминает себе. Шаг, поворот, шаг. Руки немеют от напряжения, неудобно так, неправильное положение, но надо держать. Рисунок танца строгий, прописан ясно-кристально, состоит из мелочей и деталей, все жесты диктуют каноны и старые правила. Вместе назад, чуть присесть, влево колени. Профиль. Разойтись на шаг, едва-едва соприкасаясь кончиками пальцев, взгляд в пол, по дуге вокруг холла, присесть, колени вправо, подняться вверх и сойтись. Близко-близко, застыть истуканами, стукнуться медальонами - финальная пауза, только бы выдержать. Ладони крепко прижаты друг к другу - ровно, помнишь, как в молитве? Конечно, не помнишь, зачем же. Мыслей - уйма, а ведь должен быть блаженный вакуум. Между телами пространство, строго вымеренные дюймы.
А хочется - вцепиться, обнять покрепче, носом зарыться в волосы, обхватить за плечи - легче, легче, губами в затылок слепо - и тут посторонний голос, ну что за нелепость.
«Не смейте, не портьте рисунок танца!»
Глаза напротив - как горючие сланцы, в огромных зрачках - голодный глянец. Под окриком опустятся веки, вновь разомкнутся руки, подожмутся губы с тоски и скуки - когда же, ну сколько можно!
Споткнуться на выходе о чей-то ранец.
«Никогда больше не переплетай пальцы!» - несётся вслед.
Спрятать полыхнувший на щеках румянец, выйти одному на улицу, заорать наконец:
«Когда же мы будем танцевать наш собственный танец?!»
И словно в ответ в голове: «Близится время.
Всё будет, ты только верь мне».
И хитрая улыбка в окне.

@темы: записки

23:05 

1602

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Вьётся кривая, крутит узлы и спирали, петляет и всё не замкнётся. Новый круг никак не начнётся.

Граф стоит у окна, нервно барабанит по раме и проворачивает фамильный перстень на изящном пальце. Утром пришли дурные вести, должно быть, последние для него. Ожидаемо, конечно, и неудивительно, но... Но всё же, кому приятно узнавать, что ближайшее поместье к западу полыхает, а господа — убиты? Зато он представляет, что его ждёт. Перстень жжёт, словно напоминая о многовековой знати, о родословном древе в милю длиной, о чести и гордости рода. Неужто он оборвётся здесь, так скоро, неужто это и впрямь неминуемо? Впрочем, о чём он. Всё складывается вполне предсказуемо. Будто бы он не знал изначально.

Голод, грянувший в прошлом году, тысяча шестьсот первом по календарю, был страшен. Он, как проклятие, прокатился повсюду, дождями и морозами, криками, разбитыми грёзами и слезами. Эхом долетел и до Графовых поместий, но тогда ещё держались, как-то жили. Открыли личные кладовые и кое-как прокормились, Граф, служилые, крестьяне и дворовые.

Но следующий год — нынешний — ударил ещё сильнее — стало хуже, голод сжал свои лапы много туже. По стране распространилась практика роспуска крестьян. Те сбивались в банды и шли в Москву. В Москву, в Москву! Конечно, ведь там обещали бесплатный хлеб, тепло и кров. Идея хороша, но поток крестьян всё возрастал, а хлеб в столице таял. И тает сейчас, думает Граф, да только не понимают этого крестьяне. Он не вправе их неволить, он тоже распахнул ворота — коли хотите — идите на все четыре стороны. И идут, беспрерывно теперь, только вороны хрипят им вслед. Пусть они любят Графа, но в поместье не прожить, это осознают все. И оно стремительно пустеет, бывшие обитатели прощаются, разбегаются. Вот отгремит гроза, и никого не останется. Последними уходят служилые, эти молчат, не по ним лживые улыбки и отговорки. Они лишь печально поглядывают на Графа и прячут глаза. Всем пора, разумеется, он понимает. Всем своё место, и его — здесь. Так правильно, так считалось веками, но... Но отчего же так нехорошо на душе? Отчего он не может принять свою судьбу, не переча и не сомневаясь? Танец капель за стеклом завораживает, но не отвлекает от тоскливых мыслей. Графу не хватает совсем немного, он не осмеливается продолжить и довести до логического конца своё размышление. Ему достаточно одного намёка, дуновения в нужном направлении, но сам он, пожалуй, не сможет. И, как только эта мысль формируется в голове, в дверь уверенно стучат. Не дождавшись ответа, заходят внутрь. Гремят шпоры на сапогах, скрипит нагрудник. В карманах гремят медяки — последнее жалование. Капитан.

- Граф, а как же вы? Что будет с вами? Поместье к завтрашнему утру опустеет, поля заброшены, припасов нет. Вы остаётесь один — и что вы намерены делать, позвольте спросить?

Граф пожимает плечами и отворачивается. Ослепительный удар молнии высвечивает его аристократичный профиль. Он молод, он мог бы сказать многое, но также он мудр не по годам, бывает, и он молчит, задумчиво глядя на беснующуюся за окном непогоду.

- Граф, идёмте с нами.

Ему кажется, что он ослышался. Не может всё быть столь просто, он, конечно, просил, но вот так, прямым текстом... Он даже не переспрашивает, не верит, а капитан говорит всё быстрее, словно боясь, что его перебьют и пошлют куда подальше. Господин ведь, вполне может. Как же...

- Разбойничьи банды идут в Москву, попутно грабя всё, что попадается на пути. Нечего здесь делать, Граф, вы наверняка знаете, что случилось в двух десятках миль отсюда. Я знаю не понаслышке, у меня там сестра... раньше была. Поверьте, я не желаю вам её судьбы. Не губите себя почём зря. Мы идём на юг — я и мой отряд. Ваш отряд, если пожелаете. Он снова будет вашим, и мы уйдём на юг, как можно дальше. Ужас и тьма идёт с севера, смута и мрак. Поверьте, я не крестьянин и не боюсь досужих выдумок. Я воин и знаю, что говорю. Граф, вы меня слышите?

Нет, Граф не слышит. Граф старается осознать, поверить, он оборачивается медленно, скользя взглядом по сосредоточенному лицу капитана и за его спину - в дверном проёме толпятся служилые. Отряд. И все они в ожидании смотрят на него.

Они уйдут, - понимает Граф, с силой стискивая манжету, - но они не хотят оставлять меня здесь. Но если я откажусь - оставят. Я всё ещё господин, у меня всё ещё есть выбор - они так считают. И примут его как единственный верный. Наверное.

Что-то есть в их глазах, в глазах умудрённых опытом вояк и совсем ещё юнцов, побрякивающих тяжёлыми кольчугами и мечами и тоненько — бубенцами на счастье. Что-то, обо что разбивается вдребезги гордость и воспоминания о предках, о семейном древе, долге и чести. Боги, ему запрещали лишний раз говорить с дворовыми, а они готовы его спасти, избавить от глупой, надуманной участи.

Надежда светится в их глазах. На его, Графово, благоразумие, возможно.

- Вы спросили у меня - я спрошу у вас, - говорит он наконец. - Вы примете меня? Не как Графа и господина, как своего? Вы - сможете?
Служилые смотрят на него как на безумца.
- А вы-то как думаете? - интересуется в ответ капитан. - Мы, думаете, из вежливости спросили? Э, нет, Граф, мы всё решили. Выбор теперь остался только за вами и знайте: мы примем любой.
- Это я понял, - роняет Граф, едва ли веря, - но вы не ответили.
- Будет всё, - покровительственно кивает капитан.

Граф выдыхает, легко стягивает с указательного пальца кольцо, распахивает окно и вышвыривает семейную реликвию вон. Прочь, пора избавляться от призраков прошлого. Те, кто стоит поближе, одобрительно хмыкают.

Через четверть часа, когда гроза унимается, Граф уже переодет в грубую походную одежду, а весь отряд торопливо седлает коней, вглядываясь в туманную даль. Воздух гудит, свежесть после очередного буйства природы подгоняет не хуже плети. Окончательно пустеет поместье.

- Пора, вестимо, - кивает капитан и трогает поводья.
- Пора, - эхом отзываются служилые, крестятся на дорогу и оборачиваются к Графу в едином порыве.
- Графом вы будете всегда, - бросает кто-то и, подъехав, крестит его.
- Нашим Графом, - кивают.
- До гроба, - улыбается капитан, - всё-таки вы — наша судьба. Что ж, на юг?
Отряд срывается с места и исчезает в медленно тающем тумане.
- На юг! На юг!

И замыкается кривая. Начинается новый круг.
Или следующий виток спирали?

@настроение: впечатлилась тут неожиданно

@темы: записки

18:38 

несколько дней назад

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Знаешь, сегодня светло. Нет, не так. Сегодня слепяще-ярко, безумно светло на дорожках парка. Потоком лучей - в стёкла, в блестящие лужи на асфальте, в машины, удивительно зеркалящие окружающую действительность. Какофония света, огрызков теней и ослепительных бликов, солнечных зайцев, радужных переливов и... снега. Его, медицински-белого, здесь быть не должно, он не из этой темы. Он меховой и пушистый, неестественно чистый. Его топчут ногами, но отчего-то не пачкают. Ладно. Выше. Снова сосульки на крышах, с высоким мелодичным звоном срываются, а некоторые - просто привычно растворяются, проливаясь на чужие непокрытые головы жидким глянцем. Выше. Небо, прозрачное, умытое, светлое. Как зеркало. В зеркале наиболее болезненно отражаются лучи, бьют по глазам до слёз - тише, молчи. Мечется свет, дробится, рассыпается, мелкими искрами по земле катится, снова концентрируется - и бросается дальше, не останавливается. Жизнь не замирает, несётся вперёд, всё быстрее и быстрее - на взлёт.

@темы: мысли какие-то, записки

13:00 

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Они собираются, не редко и не часто, как случается. Традиция заключается в постоянном месте — выбранный раз наугад ресторанчик, к его чести, не разочаровывает, скорее, наоборот. Им всегда без вопросов уступают дальний стол в особой нише, слишком для них большой, но тише, на всё есть резон.
К слову, условно, их можно назвать Старшими и Младшими, по братьям, но только условно.
Они садятся всегда одинаково, пара на угол, и благодаря размерам стола не сбиваются на однобокое шушуканье друг с другом. А то бывало раньше, соберёшься за тесным столиком, обопрёшься о пару и вот вам, все разговоры вянут и тянет домой. Хотя, не в месте, скорее всего, было дело, просто период такой, не предназначенный для общения с кем-либо за пределами пары. Просто, этот дубовый, строго квадратный стол незаметно стал их символом, и они не собираются от него избавляться, ведь удобно и всем нравится.
Они говорят, бросают фразы друг другу и по диагонали, играют словами, перекрикиваются. Они частенько ведут два диалога крест-накрест, вмешиваются один в другой, перебивают, смеются. Летит солонка на пол, звенят бокалы, дымит сигара. Бывает, один из братьев приносит гитару, и тогда они поют, расплывшись по диванам, и это — абсолютная нирвана, больше никогда они не чувствуют такого единения на четверых.
Когда они поднимаются, атмосфера потихоньку начинает меняться. Они обнимаются напоследок, все вместе, четверо, прощаются и разбиваются снова на пары. Снова деление — Старшие и Младшие, не возрасте дело, их с той же уверенностью можно назвать Правые и Левые, просто первое удобнее. Они расходятся до следующего подобного обеда-ужина, им это важно и нужно. Да, в первую очередь каждый — часть пары, но во вторую же — часть семьи.
Концентрические круги — в первом, малом, их двое, далее, во втором, побольше, их уже четверо. Кто знает, сколько окажется в следующем имён и букв? И есть ли последний, конечный круг?..

@темы: записки

00:39 

Не отпускает меня тема колдунов! #2

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Первыми замолчали собаки, до того постоянно устраивавшие шумные игры-драки вокруг, вороша пушистый снег и ероша на холке шерсть. Следом стихли птицы, нет-нет, а мелькавшие то вдалеке у границы, то в высоком прозрачном небе, то средь гор вереницы. Увял оживлённый говор солдат. С горизонта медленно наползала тень, и не было сомнения в её значении. Одни, посреди пустынного плоскогорья, с двумя больными на носилках, подкошенных неведомой хворью... они не переживут бурю. Многие думали, чай не учёные и не лекари, что все беды от пленника, единственной живой души, встреченной за последнюю дюжину дней. Вот только живой ли? Издавна верили, что колдуны и ведуньи приносят в жертву свою душу, что убивает её волшба и житьё в глуши. Что платой она служит за силу и могущество.
Как бы то ни было, колдуна, откуда ни возьмись появившегося перед отрядом, подозрительно легко отловили и заковали, и вели в цепях вторые сутки кряду. Кто ж откажется от полутысячи таллов, обещанной награды в городе за каждого живого пограничника Вальгаллы, то бишь колдуна или мага? Даже за перевёртыша три сотни дали, не далее, чем в третью седмицу, видали? Таким всегда применение найдётся, а уж какое — то дело господне, не солдатско-простое.
Колдун с момента пленения не вымолвил ни слова, не взмолился о свободе, как многие надеялись. Наоборот, молча упрямо толкался вперёд, снова и снова, желая, кажется, идти едва ли не первым. Плащ его драный волочился по земле, не скрывая, впрочем, босых ног, что и не думали проваливаться в глубокий снег по колено, как у остальных — обычных людей. Глубокий капюшон прятал лицо, лишь мельком видели раз неестественный блеск чернильных бойниц — глаз. Больше не пытались стянуть капюшона, себе дороже, право слова, ещё проклянёт ненароком этаким кривобоком. И будет прав, ей богу, дело его.
Темнело. Надвигались горы, а с ними — горе. Всё небо затянуло, ветер с воем метался кругами, хлестал по щекам и рукам, заставлял давиться снегом и слезами. Все как-то неосознанно жались друг к другу, хоть и солдаты, привыкли к сражениям и дракам, но всё же стихия — непривычный враг. Лихие порывы ветра сбивают с ног и с толку. Такой судьбы не пожелаешь и волку, затеряться в стуже, проваливаясь всё глубже с каждым шагом неуклюжим, а в результате — быть в снег свежий заутюженными. Неужто такова их судьба, и не протянется помощи рука?..
Все ступают шаг в шаг, не шатаясь, строго держась на дорожке, единственном следе колдуна, идущего первым и уже затерявшемся в тумане. Что режет по нервам — жутко оставаться одним, а от него веет уверенностью, да и просто — верой. Как начались горы, он сразу ненавязчиво оттеснил от края всех желающих свалиться в пропасть и теперь чертил свою тропу, скользил без сомненья вперёд, словно не замело давным давно дорогу. И солдаты шли, внезапно поверив босоногому недотроге, видимо, за неимением другого.
Вдалеке показалось тёмное пятно — провал? Но колдун, возникший из пелены тумана, кивнул туда, махнул для верности руками, звякнули цепи, словно напоминая, пленник ведёт людей, не друг. Размышлять недосуг, на ночь остаться в глуши и неумолимо надвигающейся буре никто не желал, так что без колебаний следовали за тонкой юркой фигурой.
Пятно неожиданно оказалось домом. Небольшим, но с камином и горой из вязанок дров, пустынным, но всё-таки обжитым и уютным. Где его хозяева, что с ними?.. Вскоре все оказались у огня, с дымящими отварами травяными, свежими сухарями и винными ягодами. Задаваться вопросом, откуда всё это добро, перестали после обнаружения тёплых одеял, сочтя всё даром свыше. А если кто и пытался, ответить было некому: свои точно так же не знали, колдун упорно молчал как немой.
Ночь навалилась мгновенно, стих тихий смех, отвар усыпил почти всех, а на стены налетела голодная буря. Она выла, крутила тяжёлые массивные вихри-кудри, гудела, как жерла вулканов. Словно звала кого-то. Едва эта мысль дошла до сонного сознания, затуманенного, очевидно, магическими травами, как сами собой открылись глаза. Братья спали чуть поодаль, укрывшись покрывалами гостеприимного дома. За окном кружило белое, всё ещё яростное, но уже не агрессивное. В белом мелькали яркие всплески огня, а среди них взвивались стальные отблески. Обернуться вмиг — и точно, оковы на пол сброшены, там же валяется драный плащ. Прилипнуть к окну, ну не выходить же наружу, а посмотреть нужно...
Конечно. В вихре бури плясал колдун, вознося руки ввысь, извиваясь и вытягиваясь струной, шепча что-то в обезумевшее небо. Нет, не пламя сперва виднелось, всего лишь длинные огненные пряди. Кто знает, сколько длился танец, только вот под конец, когда унялся блеск и глянец, когда вьюга допела свою песнь и колдун замер на месте, у окон стояло с дюжину человек. И, казалось бы, слов не найти вовек, но кто-то через потрясение вымолвил:
- Зачем?..
Ведь колдун, успокоивший стихию, очевидно мог освободиться в любую минуту, так на что же он шёл с ними двое суток...
- Думаете, спроста наткнулись на колдуна перед бураном?
Голос его звонкий и чистый, глаза не страшные — лучистые, а в голосе — ласковая насмешка.
- В чьём доме, как думаете, вы оказались? Неужто не догадались, быть не может. И вообще, кто-то ж должен был провести вас через бурю, тоже мне, любители авантюры... так и быть, проведу до конца через горы, а то следующая вьюга скоро, ещё вспугнёте и снова...

@музыка: Канцлер Ги - Разными дорогами

@настроение: так!

@темы: записки

22:46 

Колдун

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Лес дышит. Хрипло, простуженно.
Пеплом. Пахнет пеплом, сухо и прогоркло. Всё вокруг седое вдруг, замершее. Помертвевшее. Чёрен снег, некогда ослепительно белый, а ныне усыпанный всюду золой. Воздух стыл и выжжен, нет уже тепла живого огня. Погребальное кострище прогорело дотла, теперь едва-едва алеют язычки.
Сковывает холод.
Лес недвижим, он всего лишь смотрит.
Пред ним — люди, живые, молчащие, с шапками в руках и в грубых башмаках. Обвязаны поясами, дышат молочным паром в ладони, редко кто кашлянёт - прогонят. Много — почти всё селение, за исключением стариков и детей. Стоят вкруг кострища, глаза трут. Дымом разъело иль, верно, плачут?
Их не чувствует лес, не слышит, словно шишкою оземь. Кроме, пожалуй, стоящего чуть в стороне, но тот - старый знакомый. В глубоком капюшоне, так что не видно лица, на плечах неприметный плащ, не разберёшь фигуры, только ступни видны, маленькие и босые. Он бросает в чуть живое пламя ароматные горсти сухих листьев — те на миг вспыхивают ярко, с треском, и снова гаснут, рассыпаясь искрами.
По двое, по трое всё столь же молча, люди уходят. Один приближается к закутанной фигуре, за ним ещё пара — говорят о чём-то, просят. Не слышит их лес. Не желает слушать фигура, отмахивается, остаётся стоять в сугробе, по колено в снегу.
Ему не холодно, отмечает лес, радуясь необъяснимо.
От любопытства ли, сочувствия мнимого, но тянутся люди, один за одним, будто бы уговаривают. Фигура, до того бормочущая себе под нос не то молитву, не то заговор, отвлекается, разворачивается к ним на свет — назад. Мельком сверкают чересчур яркие, нечеловеческие глаза. От резкого движения, видать, выбивается наружу вдруг длинная огненно-рыжая прядь, жидкой киноварью льётся по тусклой ткани мешковатого плаща.
Лес тянется ветвями, довольно шурша. Знакомая живая сила, не ограниченная поясами и страхами, наоборот — усиленная верой и рунами.
Не абы кто, колдун.
Люди отшатываются. Пусть и один целитель на всё селение, не допустивший моров и эпидемий, всё же — не человек. Не привыкнешь вовек, и они пятятся, глядя на полыхающую своевольную прядь. И вскоре — вокруг пусто, лишь еловые лапы на снегу напоминают о людях. И снова — о страхе, живущей в их сердцах маленькой безумной птахе. По колючим ветвям не пройдёт дух умершего, не вернётся в свою деревню. Даже тенью, даже в новом теле.
Лес шумит, проснулся ветер.
А когда может обернуться дух, хоть и светел, пойти не вверх, а обратно, остаться блуждать, как северный йети? И куда идти ему, его не услышат более, пояса надёжно берегут умы селян. А особо чувствительные — с детства носят выпрошенный у колдуна талисман — от лукавого. Не послышится опоясанному и скрытому шёпот знакомый в дуновении ветра, не разберёт он слов драгоценных в треске костра, в стуке дождя по крыше дома старейшины, никогда в своей жизни, никогда.
Лишь к одному дому всегда открыта дорога. Ни настойчиво предлагаемых еловых ветвей у порога, ни поясов, никаких беспокойных псов и прочей защиты. Дом колдуна нараспашку, как и он сам, его уши не закрывает страх — он слышит и ветер, и лес, и птицу, и душу...
Некоторым душам — не уйти, не выбраться наружу. Им не хватает сил, их не поднимает к небу — и они волочатся едва-едва над землёй, не царапая о ельник ноги, к гостеприимному порогу. Кто-то в дальнейшем уходит, кто-то приживается за околицей, кто-то прибивается к стихийным духам, с кого-то станется по миру сорваться. Но сперва — сюда, сил набраться.
Так и сейчас, пепел кружит по лесу, и там же — тот самый ушедший, коего сожгли сегодня вечером. Он знает колдуна, он видит сияющую тропинку к дому, скрытому чащей и сеточкой чар. Яркая киноварь ведёт сквозь тонкие переплетения и дух улыбается.
Знает, что его ждут, и что он останется.
А вокруг хрипло смеётся лес.

@темы: записки

16:50 

Неожиданная Локи-зарисовка

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Воздух дрожит от напряжения.
Локи, безмерно сосредоточенный, сидит прямо на полу посреди покоев, закрыв глаза и слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Руками, узкими и изящными, совсем не похожими на руки других асов - воинов и мастеров меча, он выводит в воздухе замысловатые узоры - и их мягко обводит, обволакивает контуры его магия. Живая, послушная, блестящая, как расплавленное серебро в кузнях, она искрится, собирается большими сгустками на кончиках пальцев, каплями стекает на запястья. Но всё это не важно, важен рисунок, который, следуя за богатым воображением Локи, начинает формироваться прямо перед ним, словно он рисует на невидимом холсте.
Сперва это тоненькая, лёгкая паутинка, едва заметная, полупрозрачная. Она - основа, и от неё Локи синхронно ведёт три ответвления. Паутинка становится объёмнее, магические нити уже сами цепляются одна за другую, укрепляя заданный узор. У Локи дрожат веки, из закрытых глаз начинают ползти первые слёзы - но его руки уверенно и безошибочно продолжают плести всё новые и новые слои. Магия вьётся, мелкими-мелкими завитушками и резкими росчерками, в точности повторяя то, что представляет себе Локи. Вязь всё уплотняется, концентрируется в центре, миниатюрные руны выплетаются прямо в самом узоре, невероятно усиливая заклинание. Его полотно уже давно не прозрачное, оно полыхает ярким белым светом, и Локи ощущает вибрацию, силу, которую он вкладывает в каждое переплетение, не щадя себя. Его уже бьёт крупной дрожью, слёзы катятся градом, но глаз он не открывает до последнего. Последнего штриха, размашистого витка по кругу полотна и внутрь - к самому началу, замыкая и сплавляя всё в одну непрерывную нить. Отчего-то это напоминает Локи подпись, которую царь ставит на указе, точно также уверенно и бескомпромиссно, утверждая. Так делает и Локи, а следом, распахнув слезящиеся глаза, одним ударом руки припечатывает завершённое полотно заклинания к полу, а другой судорожно шарится в карманах мантии в поисках мела, угля или чего-то вроде. Вместо этого обнаруживает только извечный миниатюрный кинжал и, сочтя это знаком, безжалостно рассекает себе руку вдоль, позволяет паре первых капель упасть на колышущуюся в такт его дыхания вязь и мгновенно в неё впитаться - магию на крови никто не отменял, ещё одно мощное усиление не помешает. Оторвавшись наконец от увлекательного зрелища колышущейся, в буквальном смысле живой паутины, Локи отводит пораненную руку в сторону и торопливо выводит простейшую пентаграмму, фиксируя то, что создал. Благо, крови достаточно. Покончив с этим и ещё пару раз щедро окропив полотно заклинания, Локи дорисовывает дрожащей рукой знаки во внешнем круге пентаграммы, и паутина застывает навечно, скреплённая кровью своего создателя. Локи успевает пробормотать целебное четверостишие, рана на его руке легко закрывается и начинает медленно затягиваться, а он со спокойной душой проваливается в привычный обморок.
Неожиданное вдохновение, что поделать. Зато создано очередной заклинание. Правда, Локи ещё не знает, что именно он сотворил, но это не слишком важно. Вдохновению он верит и любит его.
Не любит подобного вдохновения Тор, который в такие моменты остаётся один - в этот раз на очередном пиру, Локи без лишних слов вскочил с лавки и унёсся прочь, лишь мантия мелькнула. В таком случае, когда братец не брезгует пройти через толпу пирующих, вместо того, чтобы обронить давно знакомое заклинание перемещения, Тор понимает, в чём дело. Локи бережёт силы, не зная, сколько их потребуется для воплощения внезапно пришедшего в его хитроумную голову замысловатого заклятия. Останавливать его в таком случае мало того, что бесполезно - просто опасно. Не посмотрит и пришибёт ненароком, дабы не отвлекали попусту.
После завершения пира Тор с опаской идёт по коридорам. Почему-то чаще всего Локи во время таких вот приступов оказывается у него. Впоследствии открещивается, что мол ничего не соображал и просто завернул в ближайшие покои. Однако в обмороки он сваливается с завидной регулярностью, и Тора греет мысль, что только ему неугомонный, колючий и недоверчивый братец доверял-таки свою бессознательную тушку.
Так и на этот раз. Нет, Тор, конечно, подозревает нечто подобное, но всё же. Прийти в свои покои и обнаружить в них очередной жуткий рисунок на полу и любимого братца в луже крови - не самое приятное зрелище. Хоть и ожидаемое. Ещё и руку себе рассёк, с неудовольствием отмечает Тор, устало окидывая взглядом представившуюся композицию.
Но делать нечего, он привык и не к такому, поэтому лишь тяжело вздыхает, взваливает братца на плечо и тащит в ванную - отмывать. Если Локи проснётся весь облепленный грязной одеждой и в крови - то кто-то после этого не проснётся вовсе. Одного скандала Тору хватило с головой, так что теперь Локи после очередного наплыва вдохновения просыпается в чистой постели и с прекрасным настроением. Что, впрочем, не сулит обитателям замка (кроме Тора, так уж и быть) ничего хорошего.

@настроение: понятия не имею, откуда взялось

@темы: записки

00:19 

Система

Смерти нет, есть только ветер... (с)
По столу раскиданы звёздочки-значки. Колет, ест глаза отвратительной горечью — ещё бы, третьи сутки нонстопом. Что за предрассудки, что ночью, например, нельзя работать, вот наоборот - легче искать "утки", только в ушах — беспрерывная картечь. Отдохнуть не прилечь, окна мечутся, как бешеные, и не гаснет экран.

А не приходилось ли вам чистить систему, вымывать разводы мелом, выметать весь мусор, все вирусов укусы, всё, что не идёт в корзину, что прячется по папкам - можно нагрести на целый магазин шлака. Местами даже жалко, вроде чистая же папка, чуть ли лаком не покрытая, а вот, на третий раз найдётся то, что заслоняло нужный переход, место заполоняло просто намертво, будто мазутом залито. И никакой поиск тут не поможет — то было, кажется, позавчера, не позже, он уже нашёл всё, что может. А нужно — гораздо больше, нужно найти и собрать все липучки, так что дальше — ручками.

А после — строить новую систему, затирать старые пароли — левые, писать коды, править настройки, улаживать сервисные перебои, ломать глаза о базовые обойки, разбирать тучи всплывающих ошибок, на зависаниях — чесать большому монитору загривок, прося уже вслух — ну же, проснись, послушай, там немного осталось, не мучай душу, мне тоже совсем дышать нечем, не ты один гудишь с перегрузок который уж вечер, давай, мой хороший...

И всё – на вдохе, хрипло и ласково, как любимой крохе, и верит система, россыпью мелких дисплеев дрожа несмело, и просыпается на голос главный, шипит, охлаждаясь, и возвращает всю работу на экраны.

И так ещё недолго, ведь большая часть пути уже пройдена. Валяются вокруг на полу чашки, хрустнут, как встанешь, под ногами фисташки, потянешься, ненароком опрокинув кашемировую ширму... и выйдешь в новый, переписанный тобою мир.

@музыка: Канцлер Ги - Романс Барботты

@темы: записки, мысли какие-то

23:44 

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Открыто всего лишь микро — стекло вовнутрь чуть отклонено, а снаружи гудит и дует, звенит на кухне утварь, наверняка взвивается скатерть до потолка – много хуже, чем было вчера. В память о том дожде остались только лужи, но как же красиво расходились круги на воде, а сейчас - послушай!
Леденящий холод ползёт по полу, двери по дому хлопают, пронзительно свистит воздух над ухом, сквозняки поселились в углах, а через улицу — ветер играет в колоколах, будто на похоронах...
Хватит сидеть и сутулиться, выйти бы во двор прогуляться, системе хватит ума не слететь и дожить до утра без тебя...
От резкого порыва валится на пол корзина, цветы разлетаются по серверной сиротливо. Снова сурово гудит за окном, как будто в двух шагах перрон, и в любой момент можно сорваться, уйти, закрыв очередной фрагмент игры...
Но нет.
Бросить родную систему, несмело и жалобно экранами вспыхнувшую, тучу окон выбросившую, словно подарок свыше, точно мысли хозяина слыша — нет, не сейчас уж точно. Ветер зовёт, но не так уж срочно, а ведь дел много — верещит на всю берлогу сигнализация, хрипло хнычет рация "Определите вашу дислокацию!", моргает огонёк камеры на улице, всплывает на экране знакомое лицо...
- Кто-то, кажется, хотел прогуляться? Давно не виделись, кстати. Хотя твои системы меня не позабыли. И на пароле всё ещё моё имя...

@музыка: Канцлер Ги - Da Kapa Preta

@настроение: сижу, мёрзну - накатило вот

@темы: мысли какие-то, записки

01:33 

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Аис

Маленький клубок, потухший, поблекший, запутавшись в ночи, замер у края крыши. Его цвета - во свете дня переливающиеся, живые, искрящиеся - словно исчезли, оставив усталость безмерную, болезненно белую. Медицинский цвет, холодно-вежливый, не ласковый снежный, а колкий, будто простуженный, замёрзший в мутно-грязных лужах.
Ему тяжело, его перевешивает - к чёрту бы всё, свалиться бы вниз, а что будет же? Подберёт абы кто, или вовсе забудут, или ничего не останется - клочья усталости разлетятся по улицам, клубок потеряется в городе, но там и останется - от проблемы никуда не денется.
Впрочем, к чему эти доводы? С первыми лучами солнца засветится небо рассветно-белым - тем самым, объединяющем все цвета, пустит весёлые блики по лужам, польётся по улицам нежно-рыжим, взберётся на крыши...
И полыхнувший всеми цветами клубок задышит.

@настроение: перехватило горло изнутри и не отпускает

@темы: записки, мысли какие-то

22:23 

домашний юмор

Смерти нет, есть только ветер... (с)
- Я отрубил ему голову, - меланхолично заявил Эби, выходя из кухни.
Лела, оторвавшись от разбирания покупок, наткнулась взглядом на вереницу крупных тёмных капель на полу.
- Ну и кто будет убирать за собой? - возмущённо вопросила она в пространство и, сочтя такую реакцию достаточной, вернулась к сортировке продуктов.
- Я руки мыть, - сквозь шум воды донёсся ответ.
Отрубленная голова между тем вернулась на своё законное место и Патрик, мотнув ею из стороны в сторону и забрызгав ближайшую стену и мозаичный кафель, затараторил:
- Оттирать это всё я не буду, у меня теперь шея болит и вообще, психологическая травма очередная, плюс физическая...
- Но кровь-то твоя, - хмыкнул вернувшийся на кухню Эби.
- Но из-за тебя, - воинственно сложил руки на груди Патрик и сощурился.
- Но была же причина.
- Это ты так считаешь, как по мне...
- Так! - вмешалась Лела, поднявшись с пола и уперев руки в боки, - Патрик, займись отмыванием. Не суть, чья кровь и кто виноват, просто от Эби всё равно никакого толку - размажет по обоям и только!
- Вот! - поднял указательный палец ничуть не оскорблённый Эби и с довольным видом уселся на табурет.
- Вот так всегда, - пробормотал Патрик, тяжело вздыхая.
Но спорить с Лелой - себе дороже, каждый знает.

@темы: записки, мысли какие-то

20:16 

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Небо - синее, чистое, едва ли пара-тройка пушистых жемчужных туч цепляются за острые шпили зданий, сияющих в мягких предзакатных лучах, переливающихся, искрящих празднично. Дождь - пусть и не ливень стеной, но и не морось - прямые обычно волосы вьются, голоса, голоса - люди на улицах смеются. Машин нет, проспекты залиты светом, бликующим в частых лужах, набережные запружены яркими зонтиками.
Они - такие разные, цветастые и пастельные, вызывающе-алые и нежно-карамельные, круглые и двойные, прозрачные, солнечные и ночные.
Омыты дома, блестит черепица, солнце медленно стекает за крыши, небо - цвет меняет.... Слышишь? Тает окружающая реальность, как рисунок акварелью, такая малость, всего лишь летний дождь, а что после него осталось?
Небо - светло-фиолетовое на горизонте, дождь прекратился, щёлкают на улицах зонтики, звуки дробятся, бьются, катятся по мощёным набережным, люди смеются...

@темы: мысли какие-то, маленькое счастье, записки

20:13 

Руки

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Негромкий хлопок двери, по бедру часто бьёт тяжёлая сумка, торопливые шаги. Волнение единым движением вливается в комнату, а с ним — весенняя прохлада да ветерок с реки. Прогулка — не лишнее, верно. Но что же так скверно, и не в больной спине дело...
Голос негромкий, так не поймёшь, мужской или женский, на вопросе — звонкий, на утверждении низкий, ровный. Слова не новые, что в них вслушиваться:
- Добрый вечер, не хотите поужинать? У вас тут душно, я открою окно?
Шелестит блокнот, сердце колотится - ещё бы, волнуется.
- Извините, вам ведь говорить нельзя... но вы будете? Или приступим?
Тянусь на голос, в руку вталкивают блокнот - так вот, пишу. Что говори на ты, а то жутко; надолго ли, пожалуй, спрошу. Имя... а, впрочем, к чему бы? Ужин не буду, голод - о чём вы?
Через плечо заглянули, читая, и просто, чуть грустно сказали:
- Хорошо.
Из сумки достали какой-то порошок, чертыхнулись, убрали. Перегнуться бы, чтобы спину открыть, а то какой тут массаж. Ерунда ведь, а тяжко.
Так хочется снять повязку... Обещали, что целы глаза, будет зрение... ой, пахнет вареньем. Это оно или просто крем такой?
- Масло, - на беззвучный вопрос отвечают - приятно.
Но односложно - что же? И блокнота нет, и вроде интересен ответ. Но из воздуха незаметно уходит тревога и страх, растворяются, осыпаются в прах. Это видится, как бьющийся в пыль осколок. И нет, мне не нужен психолог.
Руки. Неожиданно сильные, до лёгкой боли, но это нормально, читали, знаем. Ладони не сходятся, с нажимом скользят, ослабляют давление, мягко смещаются. Словно вправляют не так давно вывернутые неестественно кости, словно рисуя невидимый мостик. Молчаливое понимание и невмешательство - просто волшебство какое-то. Впервые кому-то не всё равно и в то же время нет стремления влезть во внутренний мир. Прямо кумир...

***

И так - недели три, на удивление, как миг. Больше, однако, никто заговорить не пытался - чёрт знает, может, наслушались про моё хрипящее "помолчи" лечащему врачу. А нечего тараторить без умолку, как в людном переулке, нет, даже хуже - на рынке. Слушай, а ты-то что, от тебя ведь - тепло, по рукам можно определить настроение. Стало со временем.
Бывает - осторожно, проходясь по каждой косточке, живо, будто говоришь.
Бывает - легче, мягче движения, чуть ли не в нежность.
Бывает - так же, но нет, отсутствующе, автоматически.

Как бы то ни было - уже не болит, ноги чувствуются, как раньше, спасибо моему массажисту и его божественным рукам. Хочется встать, а ещё - можно снять повязку! С трудом тянутся связки, дрожат колени - ещё бы, сидим с осени, с такими-то переломами. Не суть-дело, ползём к зеркалу. Нервно дёрнуть за узел - не развязывается.
Знакомые пальцы вмешиваются, решительно отодвигают, распутывают переплетения бинтов и - неужели! - освобождают от оков. А веки поднять - беспричинно страшно.
- Ну, давай же!
В зеркале - усталое бледное лицо, красноватые следы от повязок, отросшей чёлки огрызок и живые серые глаза.
Неужели...
Вижу!!
А на заднем плане - светящиеся гордостью другие глаза, пока - новые и чужие, удивительно синие.
И на своём плече - руки, родные, вот уж их не назовёшь чужими.
И в голову лезет какой-то бред, и с губ срывается растерянно-хриплое:
- Привет...
И тихий смех в ответ.

@музыка: Канцлер Ги - Раймон VII

@настроение: я сам ещё не осознал, но я сдал все экзамены

@темы: записки

21:44 

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Неясно только одно, хоть далеко и не самое важное - где именно то полотно прозрачное, тонкого стекла, отличного качества.
Может, оно пред глазами...
Невидимые очки - едва ли. Что же тогда отделяет от общего мира, настойчиво мешает наслаждаться яствами пира, непроницаемой стеной окружает...
Может, оно снаружи...
Цельный кокон под напряжением, пальцами неосторожно тронешь - и дымящийся пепел. Но как же, есть же и те, кто не ударяется в лёд (причём здесь?), кого током не бьёт - вот, жив и здоров весь. Значит, нет, неверно, теорема опровергнута.
Может, оно внутри...
Глубоко, как в костре тлеющие угли и редкие огни вдали. Подсознательная стенка, как, скажем, рефлекторно дрожат коленки, не ново, привычно. Как хронический отит.
Может... впрочем, пожалуй, хватит. Информация давным давно устарела, как год назад увядшая омела. Была важна однажды, но... то в прошлом.

@темы: записки

23:16 

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Перечитала и поняла, что несознательно ни разу не заменила слово "белый" на любой метафоричный синоним. Даже странно, но пусть.

Река блестит так ослепительно, что не видно даже кругов, разбегающихся по волнистой глади от бросаемых камушков. А плеск перебивает звонкий мелодичный смех и следом – более низкий, чуть хрипловатый – вторящий. Два силуэта не видны среди яркой листвы и мелких белых цветов на ветках. В тени прохладно, лёгкий ветерок шевелит полупрозрачную фату на траве поблизости. Солнце потихоньку подбирается всё ближе и ближе, щекоча голые изящные щиколотки и блестя на валяющихся у самой воды белых туфлях.

Голоса звучат беспрерывно – сначала негромко, потом, забывшись, их повышают, перебивая друг друга, связная речь перемежается безудержными взрывами смеха. Кто-то из двоих шипит, сам не в состоянии остановиться, голоса стараются понизить, в итоге снова смеются, пряча лица в ладони, в чужие колени…

В отдалении слышен гомон, в деревне готовятся к свадьбе. Украшают церковь, шумно выдвигают скамейки на небольшую площадь и во дворы, собирают корзины с белыми лепестками. Находятся те, кого отсутствие виновников торжества удивляет, но кто скажет слово против? Цокот лошадиных копыт по единственной мощёной дороге – центральной в деревне – подъезжают гости и родственники, а за ними – священник.

Звон колокола долетает до реки, силуэты и не думают спешить. Без них не начнут – нечего, собственно, начинать. Подобрав с травы фату и едва не забыв туфли, силуэты неторопливо направляются в сторону деревни. По дороге вспоминают, расправляют заткнутое за пояс длинное белое платье, отыскивают мятую шляпу в кармане, оправляют фату – и, не имея сил и желания прятать улыбки, входят через центральные ворота.

@темы: записки, мысли какие-то

19:26 

Смерти нет, есть только ветер... (с)
Флэшмоб от Я, живущая во снах, зарисовка на слово "отражение". Она совсем не весенняя, но, какая нарисовалась.

Весь мир – материальный, ощутимый – только половина, а то и много меньше от целого. Он не плоский – нарисованный мелом, не замеревший, как посоха навершие. Мелом на воде не нарисуешь – намочишь, посох отпустишь – на дне потеряешь. И, как перестанут расходиться круги, на глянцевой глади, идущей мелкими волнами, словно прядями, откроется та самая вторая половина. Сперва – полотно неба, не серого-унылого, а яркого, блестящего. Всё-таки, там не так, как здесь, чуть-чуть иначе. Дальше – макушки деревьев, частокол стволов и берег – рассыпанные ниток катушки да горка поленьев. Лишь саму себя не отразит вода, да и зачем нужна такая ерунда?.. обычный же портал, подумаешь тоже.

А если, глядя на всё это, нырнуть в манящую глубину, чего там только не таящую, портал растворится, на ощупь можно дна озёрного коснуться и всё, и выплыть, отфыркиваясь. Потихоньку всё те же круги разойдутся и снова покажется небо, на этот раз ослепительно белое.

Отражение где-то на этой грани, что-то между сном и явью, близко-близко – не коснуться. И не проснуться, не избавиться от вечной тяги «А что там далее?..». Остаётся наблюдать, жить где есть и вспоминать Нарцисса, что влюбился в тот мир, через смерть ушёл туда и не вернулся. Впрочем, довольно, это лишь чуть переиначенный миф, не более того.

@музыка: 30 Seconds To Mars - Attack

@темы: записки

Airflow

главная